Гнев с прежней силой охватил меня. Я ударил старика ногой в лицо. В этот момент сзади меня схватили за локоть.

– Ловко он тебя отделал! – сказал кто-то с громким смехом.

Оглянувшись, я увидел матроса с «Санта-Марии» Хуана Яньеса, прозванного Кротом. Мне некогда было останавливаться и разговаривать с ним, и я бросился догонять адмирала и Орниччо.

Они уже свернули в наш переулок. Шаги их четко звучали в ночной тишине. Они громко разговаривали, и я невольно слышал почти каждое слово их беседы. Господин говорил гордо и резко, и я застонал от отчаяния, когда понял, что речь идет обо мне.

– После всего этого, – услышал я, – ты сам понимаешь, Орниччо, что я уже никак не могу его взять на борт. Если об этом узнает кто-нибудь из матросов, мне угрожает бунт.

– Мессир, – возражал ему мой друг, – нас никто не видел и не слышал. Франческо поступил так опрометчиво только потому, что желал избавить вас от ругани негодяя. Неизвестно, как тот поступил бы, если бы из любви к вам Франческо не принял на себя все, что должно было случиться с вами.

Я в отчаянии прислонился к стене. Земля шаталась у меня под ногами. Я был несчастнее самого несчастного человека на земле.

– Я не возьму его, – сказал адмирал. – Я оставлю ему жалованье за четыре месяца вперед. На эти деньги он вернется в Геную и подыщет себе какое-нибудь занятие.

– Мессир! – воскликнул Орниччо. [40] – Вы осуждаете Франческо за опрометчивость, но не менее опрометчиво было принять от старика карту. Здесь много болтают, мессир, о португальцах, которым вы якобы продались, изменив испанской короне, о лоцмане, который побывал на острове Антилия и которого вы задушили, перед смертью выпытав у него его тайну, но самый большой ваш грех будет, если вы бросите здесь этого мальчика, который из любви к вам готов на все.

Я не мог выдержать больше. Я побежал, не чувствуя под собой ног, и с рыданием рухнул в ноги адмиралу.

– Мессир, – мог я только пробормотать, – посадите меня в трюм на цепь, лишите меня пищи, но не оставляйте меня!

Орниччо поднял меня на ноги.

– Ты поедешь с нами, Франческо. Адмирал столь великодушен, что простил твой проступок. Опрометчиво было здесь, в этой стране, где так не любят иностранцев, нападать на старика, – сказал Орниччо.

Так как адмирал молчал, я, еще не веря своему счастью, спросил:

– Правда ли это, мессир? Вы действительно прощаете меня?

– Что ты сделал старику? – спросил адмирал.

– Я только отшвырнул его с вашей дороги, мессир, – ответил я.

– Ты прикасался к нему? – спросил Орниччо.

– Я схватил его за шиворот, но и это прикосновение наполнило меня отвращением.

– Ты помоешься сейчас же, – сказал мой друг, – потому что это мерзкий и грязный старик.

– Он действительно мерзкий, – сказал я. – Когда он плюхнулся подле кустов, он так жалобно закричал, что я уже пожалел о случившемся. Он позвал меня, и я тотчас же подбежал к нему.

Орниччо крепко сжал мою руку и спросил:

– Что же ты сделал?

Внезапно меня охватил ложный стыд, помешавший мне сказать моему другу всю правду. Как признаюсь я, что перенес оскорбление от этого ненавистного колдуна?

– Ну, Франческо, что же ты сделал дальше? – повторил мой друг.

– По злому взгляду старика я понял, что он замыш-ляет что-то недоброе. Тогда я моментально повернулся и побежал за вами, – ответил я.

Орниччо выпустил мою руку, откинулся назад и вздохнул так, словно избежал большой опасности.

– Этот несчастный, – сказал адмирал, – был когда-то великим путешественником и богатым идальго. Мне рассказывали, что он был красив, как Адонис. [41]

– Мессир, – перебил его мой друг, – это было когда-то, а сейчас его давным-давно пора убрать из Палоса, так как, откровенно говоря, все ваши матросы так или иначе сталкиваются с ним. Ну, Франческо, – продолжал он, – иди домой и хорошенько помойся горячей водой. Котелок над очагом, а в очаге еще не потухли угли. Потом сложи свои вещи.

После всех волнений этого дня я, хорошенько помывшись, свалился в постель и заснул как убитый. Орниччо без меня уже привей в порядок наши сундучки.

Ночь прошла как мгновение, и я даже не видал снов. Мое пробуждение приветствовали ясное небо и прекрасные темно-зеленые кроны деревьев, которые покачивались от легкого ветра.

– Орниччо, – сказал я, – братец, все плохое прошло. Завтра утром мы отплываем. Господин меня простил, правда ведь, братец?

– Господин тебя простил, – ответил мой друг, целуя меня. – И все плохое осталось позади.