– Да здравствуют Кастилия и Леон! – крикнули матросы, бросая вверх шапки.

– Что ж, разве пастухи из Сьерры не уходят частенько на пастбища, когда их козы еще не доены, а дома у них нет ни кусочка хлеба, и разве не поддерживают они свою жизнь двумя – тремя глотками теплой воды из мехов? – сказал один из матросов, уроженец Старой Кастилии.

– Экая беда – потерпеть голод здесь в течение нескольких дней, когда на родине мы голодаем всю жизнь, – отозвались выходцы из Наварры и Галисии.

– Хорошо, что у нас по крайней мере есть вода, – говорили матросы, возвращаясь на бак. – Десять дней мы еще продержимся.

– Да, в такую жару мы без воды передохли бы, как мухи, – сказал Яньес Крот.

Господа чиновники и офицеры остались менее довольны речью адмирала, но так сильна его вера и так неукротима его воля, что им тоже, в свою очередь, пришлось покориться.

Из тридцати пяти матросов «Санта-Марии» человек двадцать мучилось от цинги и лихорадки, поэтому на долю здоровых приходилось вдвое больше работы. И я сейчас нес вахту наравне с остальными.

Кстати сказать, обязанности по кухне мне не мешали этим заниматься, потому что уже около недели нам нечего варить. Вчера, правда, мы с поваром выгребли последние крошки из мешков из-под сухарей и сварили похлебку, зато питьевую воду господин наш, адмирал, разрешил употреблять в любом количестве, и каждый теперь уверился в том, что плыть нам осталось уже недолго.

9 октября, отстояв вахту с восьми часов вечера до двенадцати ночи, я не мог дождаться матроса Каспара Бедняги, который должен был меня сменить. К часу ночи явился Хуан Роса, сосед Бедняги по койке, с известием, что Каспар лежит в бреду. И только к двум часам я передал дежурство Таллерте Лайэсу.

Не чувствуя под собой ног, я добрался до койки и заснул немедленно. Было совсем светло, когда, открыв глаза, я увидел Орниччо, который уже, очевидно, немало времени тряс меня за плечо. Недовольный, я хотел повернуться на другой бок, но Орниччо прошептал мне на ухо:

– Беда. Франческо, вставай немедленно!

Сон тотчас же слетел с меня, и я вскочил на ноги.

– Беда, Франческо, – сказал Орниччо. – Кто-то ночью вытащил кляп из бочки и выпустил питьевую воду.

– Ничего не осталось? – воскликнул я в ужасе.

– Осталось немного воды на дне. Этого количества хватит только на то, чтобы наполнить маленький бочоночек из-под хереса, что стоит у адмирала в каюте.

– Боже мой, боже, – воскликнул я, – горе нам! Что мы теперь будем делать?

– Тише! – прошептал Орниччо, зажимая мне рот рукой. – Уж мы-то с тобой никак не должны терять голову.

– А что матросы? – спросил я в тревоге.

Вместо ответа Орниччо поднял руку. С палубы доносился топот ног, глухой шум, как бы от падения чего-то тяжелого, проклятия и ругань.

– Это они расправляются с Таллерте Лайэсом, в дежурство которого произошло несчастье.

– Так ему и нужно, – сказал я. – Он начал с карты, а кончил водой. Только для чего ему понадобилось совершить такое преступление?

Одеваясь на ходу, я побежал за Орниччо наверх.

Кучка матросов обступила бледного, как смерть, англичанина, который, связанный по рукам и ногам, лежал у груды ящиков.

– Что сделал этот человек? – раздался позади нас голос синьора Марио.

Матросы расступились, давая дорогу секретарю.

– Мы застали его с кляпом в руке, – ответило несколько голосов. – Он стоял и смотрел, как вода из бочки вытекала в море.

– Это ложь! – сказал англичанин. – Находясь в сторожевой корзинке, я услышал журчание воды. Мне подумалось, что где-то в борту появилась пробоина и вода проникает в трюм. Я немедленно спустился вниз и увидел темную фигуру человека, который кинулся от меня. Подозревая что-то недоброе, я пошел на шум воды и увидел бочку и подле нее вытащенный кляп.

– Что за человек? Пусть он покажет, кого он видел ночью, – зашумели в толпе. – Какого он роста? Как одет?

– Это произошло в одно мгновение. И я не мог его разглядеть, – в смущении ответил англичанин.

Синьор Марио сделал знак матросам отойти от англичанина.

– Таллерте Лайэс, – сказал он тихо, наклонясь к нему, – объясни мне, что руководит твоими поступками? Зачем тебе понадобилось украсть карту адмирала, а теперь всех этих добрых людей, твоих товарищей, лишить питьевой воды? Я знаю, что ты человек храбрый и решительный. И, если ты откровенно сознаешься во всем и укажешь, кто тебе помогал в твоем недобром деле, я, может быть, еще вымолю тебе прощение у адмирала.