— И ты не хочешь повидаться с отцом, не так ли? И не хочешь потребовать у него свою долю маминого наследства?

— Я об этом не думал.

— Не хитри, Жан. Ты же знаешь, что со мной это не пройдет. Я-то тебя слишком хорошо знаю.

— Ты так думаешь?

Она нетерпеливо топнула ногой:

— Зачем ты полез в шкаф?

— Достать водку и стаканы. Я хочу пить. Может, выпьешь смородиновой наливки?

— Я серьезно говорю. Если хочешь жить по-своему, это твое дело. Ты мне расскажешь, когда повидаешься с отцом…

— Ты собираешься его разыскать?

— Я ему написала.

— Потребовала свою долю материнского наследства?

— Это наше право. Филипп вложил большие средства в свою клинику. Знаешь, как реагировал отец?

— Нет.

— Он ответил мне по телефону. Я знала, что в конце концов он отзовется. Он заявил мне, что, пока он жив, не даст ни су. Он утверждает, что женился на матери не из-за денег и все, что он имеет, заработано им самим.

— Это верно.

— Как ты смеешь так говорить?

— По правде сказать, мама всегда болела… Она бы не могла…

— Но ведь это не причина лишать нас наследства. Ну ладно, я думаю, поскольку ты поедешь к нему…

— Нет.

— Что нет?

— Я говорю, что не поеду.

— Ты надеешься закончить свои дни в этом доме?

— Может быть, и так.

Ей хотелось разреветься. Как всегда, на нервной почве. Малейшее препятствие, малейшее несогласие приводило ее в такое состояние.

— Я скажу Филиппу…

— Что ты ему скажешь?

— Ты ведь нас ненавидишь, правда?

Почему статья двенадцатая постоянно вертелась у него в голове, как припев популярной песенки?

«Смертный приговор осуществляется путем отсечения головы».

— Теперь я начинаю понимать, что ты вернулся в наши края только для того, чтобы довести нас. Ты даже не прячешься. Называешь свое имя всем и каждому. Люди-то уже забыли. А теперь начинают вновь говорить. Признайся, что собираешься добиться, чтобы папа отдал тебе твои деньги! Ты нарочно одеваешься как бродяга и живешь черт знает с кем.

— С Тати.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что живу с Тати. Это моя любовница. Есть еще старый развратник, как она его называет. Ее свекор. Иногда она спит с ним — это вроде конфетки, которую дают ребенку, чтобы хорошо себя вел. Это единственный способ сохранить дом.

— Жан!

— Что?

— Мне плохо от этого. Неужели ты не понимаешь? Я знаю, ты это делаешь нарочно. Я же приехала помочь тебе. Филипп помог бы тебе устроиться.

— Где-нибудь подальше отсюда!

— Я тебя умоляю! Ты все время шутишь. Хочешь, я встану на колени? Я чувствую, ты еще наделаешь глупостей. Ты пошел по дурной дорожке.

— Я всегда шел по дурной дорожке…

— Замолчи. Послушай меня. Подумай только, если бы мама была здесь, она сказала бы то же самое.

— Она спросила бы меня, не слишком ли я несчастен.

— А я? Я же целый час тебя только об этом и спрашиваю. Я ведь приехала, чтобы попытаться увезти тебя отсюда. Ты же молод. У тебя…

— У меня добавочная жизнь. Сегодня я должен бы быть мертвым. Мне должны были отрубить голову…

— И у тебя нет никакой жалости, никаких чувств?

— Я устал.

Он поискал глазами вокруг и, найдя деревянную чурку, принялся медленно и тщательно ее обстругивать, как настоящий крестьянин.

— Мне лучше уехать? — спросила сестра, не зная, куда деваться.

Он посмотрел на нее невидящим взглядом и вытер лоб.

— До чего же ты надоедливая, — вздохнул он. В ту же секунду он насторожился и, держа в руках чурку и ножик, сделал несколько шагов к двери.

— Что случилось? — крикнул он.

Прибежала Фелиция в голубом халатике, с растрепанными волосами и ужасом в глазах.

— Скорей идите. Там тетя. Тетя.

Он повернулся к Билли, стоявшей в полумраке кухни. Он хотел с ней попрощаться, но не успел.

— Ну! Что произошло?

— Она… Она ранена. Пойдемте!

Выскочив на улицу, он оказался во власти солнца. Они будто перескочили в другой мир — Жан и Фелиция, бежавшая впереди и слишком взволнованная, чтобы рассказывать.

Рыболовы на берегу канала ни о чем не догадывались. На поверхность воды всплывали пузырьки воздуха. Показалась розовая крыша… Темная дверь в белой стене…