— Да-да, Андрей Николаевич, входите, — как-то совсем по-граждански пригласил капитана в кабинет полковник, и это не сулило ничего хорошего. — Вы доложили мне, что… Что всё сделано как положено.

— Так точно, — в полной растерянности развел руками Ерёменко, — всё сделали. — Взгляд его упал на коробку, и капитан понял суть происходящего.

— Отец хотел, — перехватил инициативу Женька, — он хотел, чтобы его здесь похоронили… Со всеми вместе.

На лице капитана Ерёменко промелькнула гамма чувств, достойная многосерийного индийского фильма, а из груди вырвался вздох облегчения:

— Виноват, товарищ полковник, думал, что жена все вопросы завершит.

— Какая жена? — зло пульнул Женька. — Ира не жена!

В кабинете повисла гнетущая пауза.

— Ещё раз извини, Евгений, — откашлялся полковник. — Мы во всём разберемся.

Женьку повели обедать, и он обнаружил, что его появление вызвало в городке настоящий переполох. У входа в столовую сгрудились взъерошенные офицерские жёны, там же была учительница и медсестра. Два его дружбана по городку попытались прорваться к Женьке, но их быстро куда-то отфутболил Лялин.

Ерёменко вошел в столовую и сел напротив.

— Спасибо тебе, что выручил, — вздохнул капитан. — Но ты и меня пойми. Мы ведь действительно думали, что Ирина — человек взрослый. А что отец хотел быть здесь — так это чистая правда. Это мы его волю не выполнили — да только, Бог все видит.

— Вы верите в Бога? — вскинул Женька глаза на капитана.

— Да кто его знает, — растерялся тот, — поговорка такая. Мне, Женёк, в него верить не положено. И отца твоего мы не могли здесь похоронить. Понимаешь, был суд и приговор… И на военном кладбище — не положено. А на гражданском, сам понимаешь, некому и могилку приглядеть будет.

— Почему — «не положено»? Он воевал! — выщерился Женька на Ерёменко.

— Эх, Евгений Павлович, — покачал головой капитан, — трудно правильно жить на белом свете, а умереть правильно — ещё сложней.

— А скажите, — отложил Женька ложку в сторону и сам удивился своему голосу, — где мама?

— Я покажу, — кашлянул Ерёменко, — но хочу сказать тебе главное — мужик ты настоящий.

Через час командирский «бобик» подвёз Женьку, Ерёменко и Лялина к «русскому погосту». Трудно было назвать заброшенный пустырь настоящим кладбищем. На небольшом пространстве высилось несколько пирамидок со звёздами в верхушках, большие чёрные кресты, сваренные из тонких труб, и десяток мраморных памятников с высеченными на них барельефами ушедших в мир иной.

Лялин положил букетик цветов под один из крестов, и Женька понял, что это могила матери. Он не знал, что нужно делать дальше. Плакать он не мог, неудобно было перед мужиками, слов нужных не знал и потому молчал, тупо уставившись взглядом в красноватый холмик, припорошенный золотыми крупинками песка.

— А можно тут отца похоронить? — он спросил об этом у Лялина, потому что знал: если прапор скажет — можно, значит — можно.

Прапорщик снял с потной головы огромную фуражку, вытер шею платком и уклончиво возразил:

— Не думаю, сынок. Родители твои, как бы, при жизни не очень ладили. Что же их на том свете насильно снова сводить?

— Так что же мне делать? — захлебнулся сухим порывом ветра Женька.

— Начальство сейчас этот вопрос решает, — Лялин развел руками, и Женька понял — никто ничего не решит.

В часть они вернулись под вечер, и Женьке доложили, что полковник Сутин поехал куда-то что-то согласовывать.

Женька кивнул головой и пошел к хоздвору.

Ровный асфальт, свежевыкрашенные баки и контейнеры с каким-то грузом — ничто не напоминало о бедламе, царившем в этом углу несколько лет назад.

У забора высились холмики нового муравейника. Муравьиные небоскрёбы выросли в нескольких метрах от старых, уничтоженных пожаром. Всюду деловито суетились рыжие хозяева нового жилища, и Женьке вспомнились их чёрные сородичи на болоте. А ещё ему вспомнился сон, увиденный в самолете. Никакого верблюда и цинковых гробов, конечно, не было, но плечи передернулись сами собой.

— Что с тобой, Женёк?

— А? — испуганно переспросил Женька и обнаружил возле себя прапорщика Лялина. Они стояли друг против друга прямо у отцовского вертолёта.

— Идёшь, сам с собой беседуешь, — настороженно посмотрел на парня прапорщик, — ты, Женька, это брось. Ты лучше со мной поговори, либо с кем другим. Человек не должен сильно углубляться в себя — можно назад и не вынырнуть! А то, хочешь, закури, — Лялин протянул ему пачку. — Помнишь нашу пословицу: «Зачем напиваться и ползать, если можно закурить — и полететь!» — прапорщик громко рассмеялся и многозначительно подмигнул Женьке.

— Не курю я, — пришел в себя Женька. — Приехал командир?