— Сколько у меня времени?

— На что? — спросил друг.

— Ну ты же сам сказал — они придут. Когда их ждать?

— По-разному. Кого-то забирают сразу. Кого-то через неделю, через месяц. Но они придут все равно.

— И что тогда?

— Да какая разница? Белое пятно. Никто не знает.

— Но, может, ты зря от них бегаешь?

Серега хмыкнул.

— Может, и зря. Только я привык сам решать — куда мне идти. Знаешь, сначала я почти согласился. И только когда увидел его улыбку… такую, знаешь, виноватую, скользкую, успокаивающую… Я вспомнил вдруг деревню и как отец закалывал трофейным штыком поросенка. Батя говорил с ним точно так же, и так же фальшиво улыбался. Я знаю, эту улыбку не подавить — она всплывает, даже если ты ее душишь всеми своими мускулами. Что-то надо делать в этот момент с лицом, и губы сами, понимаешь, сами складываются. Харон улыбался так… что я мгновенно все понял и сломал ему шею. А больше они не притворялись. А больше и я не притворялся. Это в дипломатии надо врать, а на войне некогда… А, черт! — крикнул вдруг Серега и молниеносно выхватил оба пистолета.

Я оглянулся. На берег из-за кустов как-то обреченно и механически выходили люди в чем-то пыльном — то ли униформе, то ли просто в засохшей грязи. Они не очень спешили, но впереди них, мощно разбрасывая лапами мелкие камни, неслись несколько мрачных и тоже каких-то нестиранных овчарок.

— Стой на месте, тебя не тронут, ты новенький! — крикнул Серега и побежал прямо в реку. На берегу классический, то есть — сроду ничего не ловивший, рыбак меланхолично то ли сматывал, то ли разматывал леску и насвистывал полонез. Промчавшись мимо него и забравшись в воду по пояс, Серега развернулся и стал методично и тщательно расстреливать серых псов. Первая овчарка уже плыла к нему, и ее пришлось бить в упор. Отчаянно забив лапами, она ушла вниз. Еще две упали прямо у среза воды и три зарылись носом в мокрую мелкую гальку. Хароны прошли рядом со мной, не обращая на меня никакого внимания, и встали в линию у самой воды. Самый высокий и, видимо, начальник поднял было руку, но Серега тут же убил его пулей в голову:

— Заткнись! — крикнул он.

Высокий упал как подкошенный, даже не упал, а просто сложился.

— Вы не понимаете, — глухо проговорил один из нападавших, равнодушно посмотрев на своего упавшего товарища — перестаньте, это глупо!

— Глупо ко мне без оружия соваться! — заорал Серега.

Хароны переглянулись:

— Но мы же должны вас забрать!

— Вот суки… — пробормотал татуированный черепами друг, несколько раз вдохнул-выдохнул, настроился и вдруг почти очередью свалил всю линейку. Стрелял он мастерски, это я еще помнил по детскому тиру по три копейки за выстрел. Пыльные хароны цвета ни разу не стиранного хаки падали, в основном, навзничь. Рыбак, то ли разматывавший, то ли сматывавший леску вдруг вздрогнул, посмотрел на них и задумался.

— Тихо-тихо… — похлопал его по плечу Серега, проходя мимо, — не отвлекайся.

Рыбак светло улыбнулся, кивнул головой и снова засвистел.

— Что-то ты сильно против них вооружился, — усмехнулся я, — они у тебя, можно сказать, сами укладываются.

— Это серые, Санек. Не опасные. А есть еще белые хароны, прозрачные такие, как медузы, блядь. Вот с ними тебе лучше пока не встречаться.

— А тебе, значит, повезло?

— А мне, значит, — заржал Серега, — очень везло! Все, давай пока в разные стороны. Номер мой в сотовом есть у тебя?

Я почувствовал, что краснею:

— Был, но я ж его стер, когда ты…

— Ха! Вот это зря. Номер, паря, штука не простая, он навсегда, он человека насквозь пробивает. Тем более — такой как у меня. Набираю, сохрани!

Я привычно запомнил номер в телефоне и пошевелил плечами. Тугая поясная кобура мешала дышать.

— Что-то он мне мешает…

— Привыкнешь! — сказал Серега, прыгнул в Клюгер, тот развернулся, едва не задев рыбака, взревел на подъеме у кустов и исчез среди зелени. Через минуту стало нереально тихо.

Рыбак закончил сматывать леску, сел на складной стульчик, достал откуда-то, как фокусник, початую бутылку номерного портвейна и отхлебнул из горлышка.

С мобильником в руке я подошел к лежащему морской звездой харону и сел рядом с ним на корточки. Ничего замогильного или хотя бы необычного в нем не было. Простой мужик в пыльной то ли спецовке, то ли униформе, сроду не чищенной. Глаза его были тщательно закрыты, а пулевое отверстие было почти по центру груди, с небольшим смещением влево. Крови не было, только черное аккуратное пятно. Я еще подумал, отчего бы ему не открыть глаза, и как только мне это пригрезилось, он тут же без всякой подготовки их распахнул.

От неожиданности я отпрянул. На меня глядела бесконечная звездная бездна, а в ее глубине бушевал ледяной черный огонь. Но харон почти сразу опустил веки и больше их не поднял. Через секунду он стал погружаться в гравий, словно это был зыбучий песок. А еще через минуту на пляже никого не осталось кроме меня и рыбака, которому по барабану была вся осетрина мира в принципе.

— Зачем же тогда леска? — спросил я, отряхиваясь и приходя в себя.

— А чтоб ты спрашивал, — крякнул мужик, скрупулезно, не отвлекаясь на пустяки, допил бутылку, подумал и достал следующую.

— Антураж?

— Реквизит! — поправил рыбак.

— Черт… как мне этого всегда не хватало! — жарко и голодно прохрипел я.

— Бухла? — спросил любитель портвейна.

— Посидеть, блядь… — сказал я и пошел к машине.

Даже после смерти сидеть было невыносимо и как-то неправильно…

Все же я снял кобуру с пистолетом и бросил на заднее сидение.

Так-так-так-так…

Что теперь?

Я резво крутил баранку, с трудом находя дорогу. Видимо, я пропустил нужный поворот, потому что сначала попал на импровизированную свалку, потом на стройку, потом чуть не врезался в мирно жующую корову, и только потом сообразил как, собственно говоря, выехать.