Он был в наручниках, в тюремных штанах и рубахе. С ним — сопровождающий полицейский. Его круглые в пластиковой оправе очки и прическа в стиле «яппи» делали его похожим на героя из какой-нибудь криминальной картины сороковых — такой винтажный заключенный.

Молина указала ему на единственный свободный стул:

— Садись.

Он повиновался и неуклюже присел на край стула так, чтобы его закованные руки не оказались прижатыми его спинкой.

Пегги глянула на него между пальцами ладоней, которые все еще не убирала от своего лица, точно застенчивый ребенок. Он ответил ей безразличным взглядом.

— Я не вижу… никакого сходства, — сказала она. — Вы знаете, кто я?

— Отлично! — ответил он. — Не хочу никаких родственников. Они меня выкинули. И да, я нашел вас, когда только приехал в город. Я знаю, где вы живете. Знаю, что вы трясетесь над этими тупыми, эгоистичными кошками точно так же, как ваша тетка — над армией вшивых бродяг. Вам, людям, следовало бы рожать кошек вместо детей.

От его ироничного тона Пегги вздрогнула:

— Может быть, мы пытались восполнить наши потери, в каком-то смысле.

— Дай мне волю, я б с удовольствием «восполнил» все ваши потери.

— Питер! — строго, но не зло прервала его сестра Серафина. — Ты сделал много хорошего для церкви. Ты помогал обнищавшим престарелым вдовам, жертвовал своим временем, работал бесплатно… неужели это все было обманом?

— Да, — ответил он, сузив глаза. — Вы отослали меня в этот ужасный дом, к этим отвратительным людям. Это было, возможно, не так плохо, чем если бы меня не выкинули, как грязную тряпку. Все время одни и те же паршивые литании: «Церковь сказала то», «церковь сказала это». Моя мать была шлюхой, а отец никчемным пройдохой.

— В то время меня здесь не было, — напомнила ему Серафина.

— Вы были. Или кто-то типа вас. Вы все одинаковые, ваш тип называется «Я лучше других». И неважно, носите ли вы черное с белым или сидите дома под изображением Пресвятого Сердца и бормочите бесконечные молитвы.

— Это было очень давно, — произнес вдруг отец Эрнандес. — Меня воспитывали по тем же строгим правилам. Да, они были нетерпимыми и безжалостными, но теперь времена и церковь, и люди в церкви изменились, Питер. Почему ты не можешь тоже измениться?

— Потому что я не хочу, отец, — он выплюнул почетное звание священника, как ругательное слово. — И у меня нет отца. В моем свидетельстве о рождении никто за отца не значится. Но и Святого Папы Римского у меня нет, и вас тоже У меня нет. Вы просто урод, идиотский пьяница. Думаете, я не смеялся, наблюдая, как вы барахтаетесь беспомощно и распадаетесь на куски? Вы были у меня под контролем, я дергал за ниточки, а вы танцевали. Даже старая перечница в монастыре. Я знаю, какие вы все лицемеры. Она не спешила отвечать на мои грязные звоночки, ведь так?

— Она практически глухая, — заметила сестра Сера-фина.

Видимо, это его шокировало: осознание того, что кто-то кого он пытался запугать не поддавался потому, что был физически к этому не способен. Как только он замер с искренним удивлением на лице, Молина пошла в наступление:

— Почему трости были для тебя такой особенной вещью? Ты просто возненавидел трость Бландины, даже сломал ее после ее смерти. И названивал единственной монашке, которая ходила с палочкой.

— Палки, — его лицо исказилось под тяжестью болезненных воспоминаний. — В моей приемной семье была бабка. Она постоянно тыкала в меня своей дрянной палкой. Ей было легче тыкать в меня, чем произносить мое имя: «Ты, там». И меня колотили ею, когда я вел себя плохо. А я часто вел себя плохо, но что-то из себя я все же сделал сам. Хорошие оценки в школе, сам поступил на юридический. Я даже сам исправил свои кривые зубы. Да, может, я и выглядел хорошим, но все еще был плохим, только теперь уже люди отплатили мне за это.

— Нет, — покачала головой сестра Серафина. — Ты сам за это заплатил, и только ты этого не видишь.

— Так как насчет… — Темпл снова задумалась: — как насчет шипения в трубку Пегги и мисс Таил ер? Я думала, что это он устроил, потому как у него ведь было для этого все оборудование, разве нет?

Меланхоличное лицо Молины загорелось, точно у участника телевизионной игры:

— Это очень умный вопрос! Да, мистер Берне совершал эти звонки, и вот, как он это делал… — она вытащила на стол плотный конверт. — Нам придется это конфисковать, заключенным в тюрьме мало чего разрешают, потому как любой предмет может быть превращен в оружие, — затем Молина достала из него кусочек светлого прозрачного пластика и положила на ладонь, чтобы показать всем. На его поверхности сверкнула тонкая серебристая проволока.

— Он носил брекеты, — вспомнила Темпл. — И я полагаю если бы он не старался произносить звуки правильно, то постоянно свистел бы.

— Вы видели его единожды?..

— Встречала пару раз, — ответила Темпл.

— Какая наблюдательность, Ватсон, — улыбка Молины была шаловливой. — Но не брекеты. То, что вы видели, было съемной скобкой, которую носят на зубах после бре-кетов, — она взглянула на пластиковую раковинку на своей ладони: — Ее еще называют «черепашкой», потому что делают по слепку верхнего неба того, кто ее носит, а оно выглядит как панцирь. Когда мистер Берне заставляет свою скобку слегка скользить, сдвигаясь с нужного положения, и в это время начинает говорить, у него получается противное шипение с присвистом. Отличный способ изменить голос. Я знаю про «черепашек», потому что у меня дочка подросткового возраста, которой, возможно, скоро понадобится эта дорогостоящая штуковина, — закончив рассказ, Молина вернула свой экспонат обратно в конверт: — Хотите еще что-нибудь сказать, мистер Берне?