Пока Темпл пыталась логически обосновать напрасность своих опасений по поводу Луи, леди из общества по защите прав животных приняла чек, отдала ей копию договора об удочерении малышки, а потом и саму Икру. Та восприняла происходящее, как самое важное прослушивание в своей жизни: ведь от него зависело ее счастье и свобода, и потому все еще мурлыкала, как сумасшедшая.

Кошка удачно разместилась в сумочке Темпл, поверх всякого ненужного мусора. Весу она особенно не прибавляла, совсем не так, как Луи. Еще от Луи ее отличало удивительное стремление сидеть смирно и разрешать брать себя на руки.

Сердце Темпл бешено колотилось, словно она только что покинула распродажу в самом большом магазине дизайнерской обуви в шести штатах, и теперь не могла удержаться, чтобы не пускать пыль в глаза своей импульсивной покупкой. Она пустилась в путь между рядами, воркуя над своей сумочкой и абсолютно не обращая внимания на взгляды в свою сторону. В таком полузабытье она дошла до стенда Пегги Вильгельм.

Минуэт после нападения отвезли домой, но остальные бирманские все еще тихо сидели в своих переносках, откуда наблюдали за Темпл и ее живой сумочкой своими голубыми фаянсовыми блюдцами вместо глаз. Пегги складывала клетки, превращая их в плоские листы, так удобнее перевозить.

Она оглянулась, чтобы понять, кто к ней приближается, а потом запустила пятерню в свои мелкие кудряшки и встряхнула ими:

— Какое печальное шоу. Во всех отношениях.

— Не во всех, — Темпл показал ей свою сумочку с кошкой. — Я удочерила кошку из приюта.

— О, — заглянула она в сумку голодными глазами на лохматую клинообразную мордочку, покрытую совершенно черной шерстью. Икра в ответ уставилась на Пегги. — Какая отличная идея! Хочешь сказать, никто не захотел взять ее? Как грустно, — у нее задрожал голос, и она отвернулась. — Прости. Слишком уж все было напряженным: и смерть тети Бландины, и нападение на Минуэт. Теперь мне надо переживать за всех-всех ее кошек…

«Да неужели!» — подумала Темпл, вспоминая, что их не включили в завещание. Конечно, это было не ее дело сообщать Пегги последние новости, но по крайней мере, она могла подтвердить ее подозрения:

— Вы все же уверены, что ваша тетя сделала бы запасы на их пропитание?

— О, конечно! Тетя Бландина никогда и ни за что не оставила бы своих драгоценных кошечек голодными и холодными, даже если она передала бы большую часть церкви. То есть, она бы лучше умерла… — странность ее мысли при данных обстоятельствах вдруг дошла до Пегги и она состроила грустную гримасу: — Ох, от всего этого я просто отупела! Ну, ты ведь поняла, что я хотела сказать. Я была рада помогать ей с кошками, но их было слишком много, и ей была невыносима мысль отказаться хотя бы от одной. Петра и Павла она буквально отрывала от сердца, когда отдавала сестрам. Так что вряд ли она исключила бы своих деток из расписания.

— А как насчет вас? Вы не обижаетесь, что вас нет в завещании? Все говорят, что да.

— О, у меня своя жизнь и приличная работа в библиотеке. У меня нет особых потребностей, семьи своей у меня нет. Я просто старая дева, свихнутая на кошках, как и моя бедная тетя. Во многом мы обе не были похожи на других. Но я очень надеюсь, что она не завещала свои деньги церкви! — добавила Пегги с неожиданной страстностью. — Можно сделать много зла, прикрываясь именем религии, особенно, если дело касается денег.

— Вы говорите обо всех религиях или только о католической?

— Ну, католическая церковь полна предрассудков по поводу сексуального воздержания, ведь так? — ответила она, резко захлопывая дверцы сложенных клеток с таким усилием, что ее бирманские коты прижимали к головам уши от неприятного лязга металлических решеток. — Или секса до брака, или контроля рождаемости, или заботы о нежелательных детях, от которых не избавились, не сделали аборт.

— Получается… вы не практикующая католичка?

— Нет, с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы уехать из дома. Слушайте, может быть, я кажусь разочарованной, но единственные люди, которые покорны перед церковью и ее политикой, это старомодные старушки, как моя тетя. Они топают своими жилистыми ножками на тех, кто делает аборты, посылают деньги миссионерам, а взамен получают тонны религиозных открыток и дешевые четки с просьбой выслать еще денег. И им льстят из-за этих денег, уж вы мне поверьте. Большинство из них настолько нуждаются во внимании, что готовы лучше отдать все свое имущество церкви, иностранным детям-язычникам и даже нерожденным детям, чем своим собственным родственникам, своей плоти и крови.

Теперь руки и голос Пегги задрожали, и она бросила складывать клетки. Бедные бирманские кошки вжались в свои переноски, так чувствительно отнеслись они к странной тираде своей хозяйки. Сумка Темпл зашевелилась, и Икра храбро высунула голову, любопытствуя, что происходит снаружи.

— Просто все слишком навалилось, — быстро проговорила Пегги еще до того, как Темпл успела произнести хоть слово, отмахнуться или выразить сожаление… или даже задать еще больше вопросов, которые помогли бы проясниться подозрениям, нарастающим в ее сознании: понятие, что Пегги Вильгельм была куда большим, чем казалась на первый взгляд, и имела куда больше причин, чем думалось ранее, находиться под подозрением в совершении неразумных поступков с привлечением кошек, ее тети и католической церкви. — Слишком, — повторила Пегги. — Мне все равно, что в этом чертовом завещании, кого она туда включила. Я не позволю им обвести меня вокруг пальца. Это всегда было ловушкой. Церковь всегда стояла у меня на пути. Я выполнила свой долг перед тетей, перед ее бедными кошками — я заплатила сполна — а теперь моя жизнь снова принадлежит только мне.