Он вызвал из памяти ощущение Киркиных пальцев в своей руке, как прежде вызывал мамин шепот: «Я буду служить тебе вечно, вечно…» Тут же само собой возникла и Майракпак, Мойра, как он представлял её, — высокая старшеклассница, выше него, с тёмными косами и в очках. Он не собирался думать о ней, а подумал. Она первая поддержала его, когда он только создал форум.

Может быть, он ей нравится? Не обидится ли Мойра, что он — вот так с Киркой? Тут же он успокоил себя: нет, Мойра давно не появлялась на форуме. Наверно, ей стало не интересно. А может, она учится день и ночь, чтобы хорошо сдать экзамены?

Им тоже учителя твердят на каждом уроке, что они недостаточно занимаются. Классная на математике передала Мишке грамоту — плотный листок в золотистых ломаных линиях.

— К нам в лицей пришла заказная бандероль на имя директора, — объявила она и замолчала, чтобы все почувствовали важность момента.

Оказывается, Мишкину работу, решение задачек, о которых он уже позабыл, отправляли на какую-то выставку, или нет, на олимпиаду в Москву, и Мишку теперь за неё наградили.

— Это не тебе грамота, — сказала классная, — это тому Прокопьеву, который только пришёл к нам в лицей. Когда ты поступил, ты хотя бы по минимуму занимался…

Хотя она и тогда говорила, что Мишка не занимается.

Катушкин застучал ладонями об стол и закричал:

— Гип-гип!

Сзади захлопали. Классная постучала карандашом по столу и снова замерла, ожидая, когда будет тихо.

— В олимпиаде участвовал ещё один наш ученик, — сообщила она.

Участвовал — ну и участвовал. Каждый человек может принять участие в олимпиаде. Но классная опять сделала паузу. И они все слушали, как она молчит, и ждали: сейчас им скажут что-то эдакое.

— Это был Лёша Михайлов, — выговорила, наконец, классная, и кто-то свистнул.

— Ну-ну, лицеисты, — она сделала замечание совсем не сердито, а в классе уже гудели, осваивали новость. Что Мишка победил — это было само собой. Пусть там в Москве знают наших ребят. Но то, что задания отправлял ещё и Хича — вот это была и вправду было неожиданностью.

— Михайлов не занял призового места, — сказала Галина Николаевна. — Мало того, он не прошёл дальше отборочного этапа.

И она взяла со стола ещё один листок:

— Ну, что ж. Главное, как говорят, не победа, а участие. Михайлов получает сертификат участника.

Пришлось выйти получать перед всеми сертификат. Классуха, пока он шёл, спрашивала:

— Кто угадает, сколько задач решил Михайлов? Одну? Кто — меньше?

И когда он уже протянул руку, она не отдала сертификат сразу, помедлила, сказала с укоризной:

— Надо ведь было посоветоваться со мной, стоило тебе участвовать в олимпиаде или нет. На что ты надеялся? Только учителей своих опозорил. Люди подумают, что мы здесь вас учить не можем…

А он, что, думал, что результаты на школу пришлют? Если бы их прислали домой, в школе бы никто ни о чём не узнал. Когда приезжал представитель того, другого лицея — интерната, Лёхич смотрел слайды со всеми вместе, и его больше всего впечатлило, что эти дети живут одни. Уедешь из дому — и тебя поселят в красивой комнате, где у каждого свой шкафчик, и всё равно остаётся ещё много места. И твои два соседа с вечными фотографическими улыбками никогда не догадаются, что дома у тебя стоят баулы с лифчиками и мать пинает их ногами, а если сам случайно заденешь, сразу крик: «Ты с этого живёшь, это тебя кормит!»

Уходя, Лёхич взял листок с заданиями, многие брали, но, видать, только Прокопьев сумел всё решить. Лёхич не спрашивал у одноклассников, справились они с задачами или нет, будут отправлять или не будут. Он жил в своих фантазиях, и там ему было вполне по силам победить в олимпиаде. Там и не такое возможным было. Там его мамой была Мария Андреевна, пока в реальности он не возненавидел её за то, что на самом деле она не была его мамой. А теперь он любил Майракпак, Мойру, и иногда она в его мечтах была его девушкой, а иногда он представлял её почему-то взрослой, как Мария Андреевна. И как будто с ней о чём хочешь можно поговорить.

Он шёл по улице мимо своей остановки, мимо домов и мимо других остановок, просто так шёл. Классуха сказала: почему ты не спросил разрешения, прежде чем что-то куда-то отправлять? Мол, ты думал — отучился денёк, и всё, до завтра? Нас больше нет, мы в школе остались? А мы круглые сутки с тобой, мы здесь…

А если быстро идти, то получалось, что их всех и нет с тобой, ты один идёшь. И он не знал, как остановиться. До дома уже мало оставалось, скоро сворачивать в их проулок — и он свернул раньше. Там за углом строили высотное здание, и мама жаловалась, что оно им закрывает всю видимость. На самом деле здание виднелось только из кухонного окна, и то боком. Лехич любил на него глядеть. Внутри сквозь пустые окна можно было иногда увидеть людей, и он завидовал им: каждый из них, как представлялось ему, знал, что делать сейчас, в эту минуту. А он часто не знал, что ему делать.