Впрочем, инстинкт жизни и инстинкт смерти не подавляют друг друга. На протяжении своего путешествия самцы байбаков оплодотворяют самок, а те приносят приплод. Но они покидают новорожденных байбачат, так как не могут остановиться.

Во время человеческих войн также можно видеть, как приехавшие на побывку воины зачинают детей, а потом снова отправляются на смерть, оставляя одинокими будущих матерей.

Но человек больше не отправляется на войну с радостью. Теперь он знает, какова цель его путешествия. Тем не менее, несмотря на страх смерти, страх жуткий, первородный, материальный, эмоциональный и интеллектуальный, страх всеобщий, человек продолжает отправляться на войну и будет делать это и в будущем.

Представьте себе, что завтра разразится война, к примеру, между Китаем и Соединенными Штатами, и что Бомба не применяется или применяется весьма ограниченно. Постепенно конфликт разрастается, неизбежно втягивая в военные действия остальные нации… Кто, будь то среди капиталистов или коммунистов, кто, в каком бы он лагере не находился, сможет отказаться принять участие в этом кошмаре?

Отдельное существо ничего не значит. Им командует вид. А видами командует закон равновесия. Чтобы принудить людей отправиться на бойню, вид разработал, в социальной форме, средства принуждения, против которых человек ничего не может поделать. Прежде всего используется пропаганда, старающаяся заменить страх за свою жизнь пылким стремлением добиться смерти своего ближнего. Потом, когда на человека обрушивается реальность, уничтожая результаты воздействия пропаганды, он ощущает полнейшую невозможность спастись из шестеренок механизма убийства, активной и одновременно пассивной деталью которого является он сам.

Между человеком и байбаком имеется одно существенное различие: байбак не знает, что он движется к своей смерти (по крайней мере, мы можем предполагать это), а человек не знает только то, почему он должен умереть.

Как в первом, так и во втором случае мы имеем дело с ложью. Байбак считает, что он движется к очередному удовольствию, в то время, как его ожидает удовольствие, последнее в его жизни. Человек полагает, что умирает, защищая свою землю, свою жену, свою свободу, свои идеи, тогда как он умирает просто потому, что людей, как и байбаков, стало слишком много.

Если только…

Если только байбак не знает, что он должен умереть. И он радуется потому, что знает, что такое смерть.

В этом случае нам остается только пожалеть, что мы не байбаки.

На протяжении тысячелетий род человеческий разработал и усовершенствовал, в зависимости от потребностей, процесс самоуничтожения, позволяющий ему избавляться от излишков населения, которое больше не ограничивают ни волки, ни чума.

Но человеческий индивид, упорно старающийся выжить, крайне искусный в разработке способов самозащиты, стал настолько устойчивым, настолько плодовитым, что статистики и биологи сходятся на точке зрения, согласно которой 500 или 600 миллионов погибших в локальной атомной войне будет недостаточно, чтобы остановить жизненный порыв человечества и прервать демографический взрыв.

Закон равновесия при этом будет исчерпан до конца и ядерная война, если она разразится, рискует стать всеобщей, грозит уничтожить все высшие формы жизни. Может быть, после нее сохранится небольшое количество выживших, которым придется начать все с начала.

С точки зрения Автора, Организатора, Планировщика это будет всего лишь один из незначительных эпизодов Творения, не слишком примечательный и касающийся только ничтожно малого жизненного феномена, локализованного на жалкой пылинке…

Для вида в целом это, пожалуй, можно считать благотворным явлением, если возродившееся из пепла человечество превзойдет своих обуглившихся в атомном пламени предков.

Но для миллиардов индивидов этого отрезка эволюции, которые призваны послужить прогрессу человеческого вида, сгорев в атомном огне, эта перспектива вряд ли способна наполнить их сердца невинной радостью леммингов.

Но могут ли они избежать холокоста, помешать всемирному пожару, залить порох водой?

Нужно освободить от какого-либо содержания жестокое прославление войны, сделать очевидным для всех жульничество, к которому прибегают капиталисты, националисты и идеологи. Хотя сделать это довольно сложно. Через двадцать лет после последней бойни главы государств, бывших противниками, вместе приносят цветы на могилы неизвестных жертв. Никто не выкрикивает лозунги, никто не смеется…

Ничто не может оправдать войну. Никогда.

И чем более смертоносной она становится, тем больше вызывающие ее поводы смахивают на безумие. Крестьянин, защищающий вилами свои посевы, имел некоторые основания для того, чтобы убивать или умереть. Но мы видим, что сейчас все человечество готово увязнуть в шестеренках полнейшего идиотизма: каждый из лагерей убежден, что у человечества есть только один способ стать счастливым — а именно, его способ. И он готов навязать свое понимание счастья противоположному лагерю силой, то есть с помощью войны, то есть с использованием Бомбы. Во имя этого неопределенного счастья каждая половина человечества готова уничтожить другую половину, хорошо понимая, что она тоже погибнет при этом. Убивать людей во имя их счастья — вот фатальный абсурд, который не кажется таковым руководителям мира людей. Очевидно, что при подобной уверенности не может быть и речи о разуме и воле участников. При этом отчетливо различается подчиненность вида в целом и тех, кто считает себя хозяином своей судьбы, законам, о существовании которых они даже не подозревают. Слепота людей не кажется менее всеобщей, чем слепота леммингов.

[В 1139 году церковный собор в Латране гневно обрушивается на арбалет и запрещает его применение против человека.

Очень быстро арбалет принимается на вооружение всеми европейскими армиями и используется до тех пор, пока…

… После своего изобретения аркебуза квалифицируется как "дьявольское оружие", и попавших в плен стрелков из нее немедленно уничтожают.

В 1546 году указом французского короля запрещается ношение огнестрельного оружия даже дворянам под страхом жестокого наказания: нарушителя полагалось немедленно схватить и удавить на месте без суда.