Еньке надоело сидеть за бочкой. Он поставил картошку в сенях и вышел на крыльцо. Между калиткой и поленницей человек стоял над санками, он стоял растерянно, сгорбивши спину. Потом он снял с санок рогожу, перекинул ее через руку и пошел на улицу.

Енька спустился в ограду. Снег уже редел, но ветер усиливался. И долго еще было видно этого человека, пока он шагал из деревни, наклонившись на ветер, все время поправляя капюшон. Енька поднял возок и тронул санки с места.

Из деревни подходили к дому двое.

Это были Калина и дядя Саша. Калина шла в длинном Митькином тулупе, шла запахнувшись, глядя под ноги. Дядя Саша — в легоньком своем пальтишке, засунув руки в карманы и смотря куда-то за деревню.

— Смотри, кто-то из деревни в поле пошел, — сказал дядя Саша. — Кому хочется после такой метели бродить…

— Уж не нам с тобой, — сказала Калина. — Эх и жизнь собачья! Сидели бы сейчас в тепле да в карты бы играли.

Дядя Саша промолчал.

— А почему вот нельзя посидеть да в карты поиграть до ночи? — сказала Калина. — А посидишь, пойдут языком чесать.

Дядя Саша молчал.

— Будто уж и воли у человека на собственную жизнь совсем нет, — сказала Калина.

— Ну, я пошел, — сказал дядя Саша.

Енька оттащил санки в сторону и спрятался вместе с ними за поленницей возле забора.

Калина побрела домой.

— Где Калина? — громко спросил в избе дед.

Потом дед в пиджаке, без шапки выскочил на улицу.

— Калина! — позвал он.

Калина остановилась.

— Иди сюда, Калина.

Калина стояла.

— Иди, иди.

Калина продолжала стоять.

Тогда дед пошел к пей.

— Ты бы, Калина, о Митьке подумала.

— А чего я, Владимир Зосимович? — тихо сказала Калина.

— Брось ты Сашку мутить.

— А чего я, Владимир Зосимович, ведь он сам ко мне ходит.

— Гони. Гони в шею. Не шлюха же ты.

— Мы ведь только в карты играем, — негромко сказала Калина. — Скучно мне вечерами. Жалко вам, что ли?

— Знаю я, до чего эти карты доводят. Сам молод был.

— Грех берете на душу, Владимир Зосимович, уж и в карты поиграть стало нельзя.

— Играла бы с бабами.

— Не ходят они ко мне. Дела у них. Дети. Грех берете на душу, Владимир Зосимович.

Дед стоял среди улицы, маленький, лысый, подогнул ноги, словно хотел кинуться на Калину. Ветер трепал полы его пиджака, отчего казалось, что дед вертится на месте.

— Ох и проучил бы я тебя, стерву! — сказал он поучительно. — В кровь бы всю морду расхлестал. Несчастная… Несчастней других, что ли?

— Грех берете на душу, — сказала Калина и пошла.

— Смотри. Поймаю, возьму за волосы — по всей деревне протащу. И этому морду всю исчерепашу. Картежники нашлись…

Дед вернулся в избу, громко хлопнув дверью. И что-то долго твердил за стеной, расхаживая по дому.

Енька взял санки с мешком, вывез их на озеро и спустил в прорубь.

Обледенелой дорогой в прокаленных утренней стужей розвальнях Енька ехал по дрова. Нет ничего веселей и злорадней последних морозов весны. Когда небо все пламенеет синью, чистейшее и высокое. Когда дорога трещит и лопается. Когда полозья раскатываются и грохочут.

Дыхание леденеет, но дышится легко.

Березы свесили отяжелевшие ветви с самого неба и невесомо залиты легчайшим серебром. Серебро покачивается, блещет на березах, готовое улететь.

И смотришь ты на мир глазами изумленными. Морозу ты не веришь. И даже не думаешь о нем. А на сердце такое чувство, будто там, за краем этого ликующего неба, кто-то весело идет по дороге и поет про тебя песню.

Енька поднялся во весь рост, размотал над головой вожжи да свистнул так, что зазвенело в легких. Конь пошел шибче. Енька еще свистнул, взмахнул вожжами и увидел впереди на дороге человека.

Человек сидел, раскачивал головой в крепко замотанном вокруг шеи платке, но голова все время падала на грудь. Человек сидел, упершись руками в дорогу, и глядел вниз. Была в нем какая-то растерянность; казалось, он силится что-то прочесть.

Енька подкатил ближе и узнал в этом человеке Калину. Платок на ней шелковый, цветастый. Цветы переливались, тронутые морозом. Енька остановил коня и выпрыгнул из саней. Ему подумалось, что Калина спит, вот так положив на дорогу руки.

Енька окликнул.