Глаза у нее действительно были голубые, под черными толстыми ресницами. Ресницы прищуренно смотрели и оценивали: ну как — люди это или нет? Продолжая играть, Анисья Викторовна кивнула в сторону стола и сказала:

— Садитесь, дети мои. Я буду играть, а вы плачьте от радости.

Енька и Наташа прошли, сели. Анисья Викторовна играла, но уже не пела. Смотрела то на Еньку, то на Наташу, и видно было, что смотреть ей приятно, хотя глаза посмеивались и говорили: ну, что же вы за люди?

Наконец, она положила гитару на подушку и сказала:

— Так, значит, вам нужны билеты? Без билетов, как я вижу, жить сегодня вы не можете? Точно так же, как завтра вы не проживете без шпаргалок.

— К чему они, шпаргалки? — сказал Енька. — Ерунда одна.

— А я уже немного шпаргалок сделала, — сказала Наташа.

— Только, чур, — Анисья Викторовна прижала к губам палец. — Мне об этом говорить можно только на ухо, да и то в темноте.

— Что вы, Анисья Викторовна!

— Правильно, — засмеялась Анисья Викторовна. — Молодых людей никогда не нужно обижать. Их нужно по меньшей мере уважать.

Она вышла в сени. Она вернулась, неся на ладони бутылку красного вина.

— Давайте, люди, немного повеселимся. Сегодня, видите, собирается дождь и наступила весна. А поэтому нужно веселиться. Мне — много, а вам чуть-чуть, потому что вам, с одной стороны, нельзя еще быть слишком веселыми, а с другой стороны — чуть-чуть повеселиться можно, в присутствии учительницы.

Енька смотрел на Анисью Викторовну, и смотреть на нее было ему приятно.

Анисья Викторовна поставила на стол тарелку конфет и три стакана. Себе налила полный, Еньке половину, а Наташе на донышке. Налила, посмотрела на стаканы, подняла свой, засмеялась и сказала:

Все осторожно выпили. Анисья Викторовна взяла гитару. Она посмотрела за окно, где начинался мелкий дождь и молодые березы с наполненными почками раскачивались на ветру. Она положила ногу на ногу и заиграла, широко раскидывая по струнам пальцы.

пела она голосом глубоким, чистым.

Наташа смотрела на Анисью Викторовну, глаза у нее горели. Наташа свернула билеты трубкой и катала их по колену.

обещала Анисья Викторовна, —

Анисья Викторовна сжала пальцы, вслушалась в ладонь, потом раскинула их. И смешала струны. И стала просто перебирать их.

Енька смотрел на нее и думал, как хорошо должно быть тому человеку, который в метель подкатит на санях к крыльцу. В гривах вьются ленты. Бубенцы гремят. Анисья Викторовна вот так, прямо с гитарой, выбежит на крыльцо, и человек подхватит ее на руки — большую, тяжелую — и умчит далеко в леса. А кони будут лететь, греметь бубенцами. И Анисья Викторовна хохочет в санях, играет на гитаре.

— Вы знаете, люди, какие города на свете были. — Анисья Викторовна с гитарой прошлась по комнате. — Какие это были города! На горах, вдоль берега моря. Белые дома. Начинается вечер. И в окнах уже зажигается свет. А в парке над морем пахнет акация. А ты играешь на гитаре. Внизу прибой. А вдалеке стоят корабли, на мачтах матросы, на пушках чехлы. И там, на линкоре, играет музыка. Вы никогда не были в таких городах?

— Не были, — сказал Енька.

А Наташа молчала и горящими глазами смотрела на Анисью Викторовну.

Анисья Викторовна села на постель и долго молчала.

— Что ж, и мы послушаем музыку, — сказала она, тряхнув головой.

Она вытащила из-под кровати синий патефон. Она поставила на патефон большую пластинку.

Это была какая-то странная музыка.

За окнами шел дождь. Неторопливый, ровный. Капли светились и текли по веткам, прозрачно наливались на почках. Стало слышно, как дождь течет по веткам, по стеклу. Казалось, что только эти звуки и есть, а самой музыки нет.

— Это на чем играют? — спросила Наташа.

— Это играют на фортепиано, — сказала Анисья Викторовна, — что значит «громко — тихо». Пианино то есть. Играют вечером или ранней ночью, когда на сердце грустно, а за окнами идет дождь. Хорошая музыка?

— Ага.

Музыка еще долго-долго продолжалась с этой большой пластинки. А Енька сидел и видел, как Анисью Викторовну в санях увозят в лес, в метель, с бубенцами.

Когда Енька и Наташа вышли на улицу, дождь уже кончился. Облака низко шли над селом, чистые, ровные, а под окном на ветках распустились почки. Тут же под окном стояла Зина в своем коротком сером пальто и в синем платке.