Шрифт:
— А я все-таки хомут сегодня зашил, — сказал Енька. — Бедняга бился, бился — не мог. А там, оказывается, все просто. Только посидеть надо.
— Да ты полдня и сидел, — сказал Олег. — Как сапожник настоящий. Покажи, как сделал.
— Пойдем, — сказал Енька, — покажу.
— Вы идите смотрите, а я домой, — сказала Наташа. — Чего мне ваш хомут. Все-таки красивый самолет. Молодчик ты, Олег. Делай другой — пускать будем.
Над улицей промчались ласточки, поглядывая на самолет, который несла домой Наташа.
Мария подняла стакан над головой, встала с травы, стакан засверкал под солнцем, будто в него упала молния.
— Пьем, бабы, — сказала она. — И мужики, тоже пьем.
Пока Мария держала стакан над головой, он поматовел, покрылся потом. Мария стакан опустила и, не глядя в него, а глядя в небо, одним духом выпила.
— Ить и пьет баба, смотреть и то аж кости ломит, — сказал Бедняга и тоже выпил.
— Чертов старик, — сказала Калина, — пьет как лошадь, куда только лезет…
— Ребенки, — сказала Мария, закусивши. — Нуте-ка в поле, цветов таскать да венков сплетать, по реке плыть им потом.
— Тебе уж боле нечего ворожить, — сказал Бедняга. — Вон Калине — другое дело. Ей венков десять по реке пускать надо, по Ключу.
— Молчал бы, — сказала Мария.
— Я тебя, старый воз, языка лишу, — сказала Калина.
— Сам лишусь, толь допусти, — сказал Бедняга и засмеялся.
— Языка ли, черный черт, лишишься, — сказала Калина. — Язык тебе ничем не перемелешь, как жилу.
— А ты бы поперемалывала, — сказал Бедняга.
— Пей лучше, дурень, — сказал дед, — мужичье дело нынче — пить.
— Ноне мужичье дело другое, — сказал Бедняга. — Вон Сашка-то, поди, знает, какое ныне мужичье дело.
Санька лежала на траве, глядя в небо и раскинув руки. Вдруг высоким, мгновенно надсадившимся голосом она дико запела:
Как на троицу ходила ли я во поле, как на троицу я, ласкова, купалася, как цветами теми синими медовыми, как цветочками я, мила, умывалася.Мария легла на живот и, глядя в землю, заподпевала. Не то подпевала, не то стонала, глядя в землю. Санька продолжала, закрыв глаза:
Как я речкою, вдоль реченьки, выхаживала, как венки свои цветами разукрашивала, как я речку, быстру реченьку, выспрашивала, как я речку возле омута вышептывала…Калина подтянулась по траве к Саньке, положила голову ей на ноги и стала глядеть в небо и шевелить губами.
Как я много ли того у ней выспрашивала, как узнаю — не узнаю, не загадывала, как глядела в темну речку, прихорашивалась, как венками с темной реченькой обменивалась.Откуда-то прилетел воробей, сел Калине на живот, проскакал, вспрыгнул, схватил с травы крошку хлеба и улетел прочь.
— Воробьина полюбовница, — сказал Бедняга и налил себе в стакан из длинной бутылки.
— Молчал бы ты, — сказала Мария.
— Ты, Сашка, хучь бы на фронт пошел, — сказал Бедняга. — Мужику-то здоровому теперь на деревне ходу нет.
— Давай закурим, — сказал дядя Саша, — сперва мои, потом твои.
— Давай, — согласился Бедняга.
— Так-то оно лучше будет, хоть рот заткнет, — сказала Калина.
— Мне, матушка, рот заткнуть что печь протопить, — ощерился Бедняга, прикуривая. — Вон видишь — мужик-то похаживает, ты ему рот заткни.
Полем за деревней медленно ехал под солнцем всадник.
— Язык же у тебя, Бедняга, паскудный, — сказала Мария. — Как только за тебя, воробья, Анна хоть пошла тогда.
— Вот мы со Володимиром Зосимовичем выпьем за мужицкую честь, и враз расскажу, — сказал Бедняга и налил два стакана. Он поглядел на дядю Сашу. — Тебе, что ли, хлестнуть в стакан. Да здоров ты больно, жир с вина прохватит, на войну не пустят.
Дед взял у Бедняги бутыль и налил дяде Саше.
— За троицу выпьем, — сказал Бедняга и поднял свой стакан. — Триединое богатство животу. Трижды выпить придется, да так, чтобы поперек горла не легло, а то до другой троицы не доживем, голодом задавит.
— Ноне всех голодом задавит, — сказал Гришка Останин. — Ноне хоть жни, хоть паши — хлеба не видать. Все на войну пойдет.
— Ну уж этот год еще проживется, — сказала бабушка. — Не такое бывало. До конца войны доживем.
— Ты, Бедняга, про жену расскажи. Самогон зря нечего дуть, — сказала Калина.