– Антоска Клямин, кто его не снает, – прошепелявил Макеев. – Снаем. И я снаю, и Леха…

– Повторяю, – прервал его Гусаров. – За Леху ты не отвечай; он сам по себе.

– Я сам по себе, – хрипло произнес мужчина, – болван!

Голос мужчины показался Клямину знакомым. Но Клямин мог бы поклясться, что видит этого человека впервые.

– Знаю я этого Клямина. Сто раз виделись, – проговорил мужчина. – На пляже виделись. Пили-ели. Знаю все.

– Ты что, плешивый! Я первый раз тебя вижу, – удивился Клямин.

Гусаров плаксиво сморщился. Поднял белый нежный палец к потолку:

– Антон Григорьевич… Мы же условились. Вы только слушаете.

– Так ведь…

– Антон Григорьевич! – капризно всхлипнул Гусаров.

– Заткнись! – Мужчина поднял на Клямина маленькие глазки. Кулаки вздыбили карманы полосатых брюк.

– Продолжим, – решил Гусаров. – Итак, подсудимый Макеев Георгий Ефимович… Знаете ли вы подсудимого Клямина?

Клямин с удивлением взглянул на Гусарова, но сдержался, промолчал.

– Снаю я этого Клямина, – подтвердил Макеев. – Сто лет снаю.

– Расскажите суду обстоятельства вашей последней встречи.

Макеев встал с табурета, разгоняя волну сивухи.

– Ты, дед, хотя бы бензином умылся. Все родной запах, – буркнул Клямин и отвернулся.

– Нисего, ессо вспомнис энтот запах… Сто я могу сказать? Встлетил я Клямина в бале «Кулолтный». Говолю: есть у меня товалец иностланный, у матлосов купил. Больсые деньги за него дают на Кавкасе цеховики, котолые тликотаз выпускают. Плиеззал один, адлес оставил. Давай, говолю, Клямин, свези. Как лаз у него командиловка была. Он и свез. Пеледал.

Клямин, ничего не понимая, вертел головой, глядел то на Гусарова, то на Макеева. Влажные и клейкие ладони придавали рукам вялость. Клямину так и не удалось помыть руки: во дворе крана не было.

– И вы можете подтвердить, что была эта сделка, свидетель? – обратился Гусаров к мужчине.

– Очень даже, – кивнул тот чугунной головой. – Я присутствовал при этом. Клямин при мне дал согласие. Это было в баре «Курортный». Старик говорит ему: «Свези. Навар поделим. Больше тысячи дадут». Потом попросил прихватить кое-какой другой товар. Дубленки, хрусталь, что-то еще. Там, говорит, настоящую цену дадут, на Кавказе.

– Скажите, свидетель, в последний раз вы были осуждены по статье двести шестой и двести седьмой? Злостное хулиганство и угроза убийства. Верно? – проговорил Гусаров.

– Верно. Отсидел весь срок, спасибо.

– Кто вас познакомил с Кляминым? Тоже подсудимый Макеев?

– Нет. С Кляминым меня познакомил Михаил, мой товарищ. Мы с ним занимались авторалли. Он бы подтвердил, жаль – помер.

Табурет поскрипывал под тяжелым телом плешивого. Брови наползли на его маленькие глаза. Теперь Клямин точно знал, где он слышал этот голос. По телефону. Голос предложил ему явиться на Подольскую, в дом десять…

Гусаров повернулся к Клямину:

– Вопрос к подсудимому Клямину. – Он вновь поднял палец, упреждая негодующее движение Клямина. – Скажите, подсудимый, вы знаете о назначении товара, который перевозился вами в ящиках с иностранным трафаретом?

– Теперь знаю! – воскликнул Клямин.

– Что значит «теперь»? – В тоне Гусарова прорвалась настороженность.

И это не оставил без внимания Клямин. Он интуитивно уловил, что ни в коем случае нельзя называть своего соседа Борисовского.

– Теперь? Ну, со слов этой старой калоши. – И, не удержавшись, добавил: – Бывшего воина Белорусского фронта, отважного танкиста.

– Вот вы как хорошо знаете подсудимого, – кивнул Гусаров.

– Как же! Все собирался ему фотографию улучшить, – ответил Клямин. – Да просрочил.

Макеев развел руками и спрятал нижнюю губу под верхнюю в знак обиды и великой несправедливости.

– Повторяю вопрос. Подсудимый Клямин знал, какой товар он вызвался перевезти на Кавказ?

– Конесно, знал, – загомонил Макеев. – Как зе не знать.

– Назовите сумму вознаграждения, обещанную вами Клямину за эту операцию, – сказал Гусаров.

Макеев растерянно взглянул на него, перевел мышиные глазки на плешивого, шмыгнул перебитым носом.

– Пятьсот пятьдесят рублей! – прохрипел плешивый. – Не можешь запомнить, сифилитик?

– Пятьсот пятьдесят, – кивнул Макеев и проворчал: – То говолили семьсот, то тысяцу. Запутали меня.

– Небось свой гонорар запомнил, – проговорил Гусаров и шагнул к двери. Он распахнул ее ударом ладони и широким жестом предложил убираться вон. И не мешкать – нет времени.

Макеев застегнул облезлыми пальцами пуговицы пиджака. Плешивый вытащил бумажник, пошуровал в нем, вздохнул: