– Легко вам жить, Антон, – примирительно произнес священник.

– Не жалуюсь, не усложняю. – Клямин, поддерживая разговор, старался приглушить блатную интонацию. Ему священник нравился.

Снегирев сидел, сомкнув замком пальцы с выпуклыми янтарными ногтями. Глаза его с умным прищуром стягивали к уголкам веер мелких белесых морщин, как это бывает у людей, любящих открытое солнце. Полосатый, далеко не новый пиджак мягко облегал его, видимо, крепко сбитый торс и широкие, покатые плечи. Из кармана пиджака торчала авторучка. «Точно как наш Мамай, – вспоминал Клямин начальника колонны. – Сейчас спросит, сколько привез выручки за смену, ну точно. Ай да поп».

Гриня наливал в миску бензин и тщательно промывал каждую деталь, прежде чем вручить Клямину. Круглое лицо молодого человека было исполнено выражения самого предельного внимания и благодарности за порученное. Клямин делал свое дело споро. Иной раз он даже не глядел на руки, демонстрируя высшее мастерство и уверенность. Он тяготился молчанием. И вместе с тем непривычная робость сковывала его нетерпеливую натуру…

– А я знаю, что такое соборовать, – осмелился Гриня и застенчиво улыбнулся.

– Ну?! – обрадовался Клямин.

– Когда моя бабка болела, она вызывала батюшку. В грехах каялась, – лукаво продолжал Гриня.

– Сразу и в грехах, – покачал головой Снегирев. – Твоя бабушка была женщина скромная. Труженица. Передовой человек в колхозе…

Клямин присвистнул сквозь неплотно сжатые зубы:

– А что, Андрей Васильевич, может, вы тоже планом озабочены?

Снегирев засмеялся громко и коротко:

– Дела мирские, любезный, церкви не чужды. А что, Антон, напряженный у вас нынче план?

– Везу понемногу. Куда деться! Шестьдесят рублей в смену, – ответил Клямин.

– Да, тяжеловато, – поддакнул священник.

– А что легко? – вставил Гриня. – Пока я права автомобильные получал, нагляделся. Легко, думаете?

– Трамблер оботри насухо. – Клямин досадовал, что специалист Гриня нарушил живой разговор.

– Тяжеловато, – продолжал Снегирев. – Я, бывает, когда в город приезжаю, робею. Пешеходы, автомобили. Думаю: «Пронеси, Господи, без осложнений…»

– А что, штрафует вас милиция? – искренне заинтересовался Клямин. – Или узнают, что священник, и отпускают?

– Штрафуют, – добродушно ответил Снегирев. – А кто и отпускает. Пожурит малость и отпускает… Вообще-то я стараюсь не нарушать.

– По закону, значит, стараетесь жить.

– Закон – это неплохо. Это миропорядок. Жили бы все люди по закону – им и слово Божье было бы не в тягость.

– А вы сами-то, Андрей Васильевич… Запчасти от моей машины на свою колесницу сгоношили. По левой цене. Как это понимать? Грех ведь, – невзначай бросил Клямин.

Казалось, Снегирев только и ждал этого вопроса. Он хлопнул себя по коленям и откинулся к стене:

– Грех, говорите? Какой же это грех, любезный Антон? Вы и так детали бы продали. Не мне, так другому. А мне-то они нужнее, потому как и купить труднее на селе. А главное, автомобиль у меня не для утехи, для дела. Верно говорю. Так что действо, которое вы назвали грехом, заключается в том, что мне при желании все равно в магазине переплачивать пришлось бы лихоимцам всяким. Да еще в пояс кланяться. А тут прямо на дому…

– Я вроде явился автомобиль соборовать, – оборвал Клямин.

– Не богохульствуйте, Антон. Это таинство Божье. И смешки строить ни к чему.

Глаза Снегирева смотрели на Клямина с жалостью и сочувствием. Клямин поначалу и не понял этого – кольнуло что-то и пропало. Но в следующее мгновение он определенно понял, что его жалеют, словно приготавливают к какому-то особому испытанию…

Отраженный деревьями зеленоватый вечерний свет давно пригас и падал в широкую дверь сарая сиреневатыми густеющими сумерками. Со двора пахнуло свежестью. Вершины деревьев чуть склонились под несильным ветерком. И в их изумрудной чешуе стойко плыл церковный крест…

Пора бы и лампочку включить. Что священник и сделал.

Длинные тени резко повторили на стенах контуры предметов. Словно переставили декорации. И, как это случается в конце дня, изменилось и настроение.

– Человеков много на земле расплодилось, Андрей Васильевич. Каждый хочет жить получше. Другой-то жизни не будет. Вот и стараются, на себя одеяло тянут. И какое одеяло! Я бы вам порассказал… А с виду – просто святые. – Антон ругнулся и вдруг смутился: – Извините, сорвалось.

Священник улыбнулся и близоруко прищурил глаза: