— Часа два, не больше. Нас свела чистая случайность. Его племянник устроил в двадцатом кабинете студенческую выпивку, кажется, по случаю дня своего рождения. А я сегодня приобрел недурное колье. Соответственно сему поднялось настроение, захотелось посидеть с молодежью. Зашел к студентам, предложил тост в честь нашей общей alma mater. Да так и остался. А тут — чекисты. Пришлось рассовать кое-какую валюту по студенческим карманам. Спасибо Шнабелю.

— Не слишком ли вы ему доверились?

— У меня не было иного выхода. Вы бы, Аршак Григорьевич, простите за откровенность, мою валюту прятать не стали. А вероятность того, что чекисты станут обыскивать студентов, практически исключена.

— Пожалуй, — согласился Марантиди. — В другой раз так не повезет. Вы хороший адвокат, Лев Михайлович, здесь — ваша игра. Вот мой совет: не связывайтесь с валютными операциями, рано или поздно попадетесь. Это становится слишком опасным занятием…

Чекисты зашли в двадцатый кабинет. Чувствовалось, что они спешат. Быстро проверив документы у нескольких ребят, старший группы, весь в коже, грузный, словно отлитый из чугуна, с маузером в деревянной кобуре, негромко спросил:

— Чужих здесь нет?

— Нет, — ответила за всех девушка в синей ситцевой блузке.

— Ладно, больше проверять не будем, — он усмехнулся, медленно покачал головой. — Нехорошо, ребята. Комсомольцы, студенты Донуниверситета, а ведете себя как несознательная богема. Придется сообщить в комитет.

— Простите, — из-за портьеры выступил Шнабель. — Я на минуточку выходил. У моего племянника сегодня день рождения, и мы решили отметить это событие вместе с его друзьями. Особенного криминала тут, кажется, нет.

— Обойдемся без защитников. Документы! — Старший группы раскрыл протянутое ему удостоверение, взглянул на фотографию, скользнул быстрым взглядом по лицу Шнабеля. — Держите, в порядке. Был бы криминал, поговорили бы в другом месте…

Когда чекисты ушли, девушка в синей блузке, облегченно вздохнув, наклонилась к имениннику:

— Все-таки странно себя здесь чувствуешь, словно что-то липкое. Вообще-то некоторые ребята питаются в ресторане, но это другое дело. Очень не хотелось идти, но в комитете сказали: идите, так нужно, и делайте, что вам говорят, — это важное поручение… Скажите, Саша, у вас сегодня действительно день рождения?..

Дома Полонского ждали Бахарев и Калита. На столе стоял чайник, поверх накрахмаленной скатерти была расстелена газета. Подтянув рукава гимнастерки, Калита нарезал складным самодельным ножом бело-розовое сало. Брусочки аккуратно, как по ниточке, ложились один возле другого, и было видно, что это доставляет ему удовольствие.

— Заходи, заходи, — весело сказал он Полонскому, — а то гости заждались хозяина. Мы тут, видишь, кое-что соображаем на скорую руку… Проводил ребят?

— Проводил. — Полонский смешался: это было не совсем так, точнее — совсем не так. Когда он вышел с ребятами из ресторана, оказалось, что они великолепно себя чувствуют и провожать никого не нужно. Разве что только Аню Иванову — она живет за базаром, на спуске, в глухом переулке, по которому опасно ходить ночью.

Они приотстали от ребят. Вокруг них сомкнулась сумеречная белизна, и оба ощутили, как свеж, мягок и влажен ночной воздух, как торжественна пустынность огромного засыпавшего города.

Было скользко, и девушка, боясь упасть, крепко прижимала его руку локтем. Руке было тепло, и он все время чувствовал эту уютную, доверчивую теплоту и боялся, что она отнимет локоть… Из-под ее старенького шерстяного платка выбилась темно-каштановая прядь, и на волосы неслышно и невесомо падал снег, нарастая крохотными сугробиками. Она стряхивала снег байковой рукавичкой, но сугробик нарастал снова, и, когда девушку обливал свет фонаря, снег вспыхивал игольно-острыми, холодными искорками.

Они шли совсем медленно, и чем дальше, тем медленнее, почти останавливаясь на каждом шагу. Аня рассказывала о своей семье: мама — бывшая учительница, очень больна, у нее все время сердечные приступы; отец — кадровый рабочий, с утра до ночи на заводе… В общем-то все очень обыкновенно, ничего интересного… Полонский вслушивался не в слова, а в интонации ее мягкого грудного голоса. В нем нарастало чувство, сходное с тем, которое он испытывал, когда, лежа в траве, подолгу всматривался в медленную, сосредоточенную жизнь замкнутого мирка, не сразу открывавшегося чужим глазам, — жизнь кустарников, полевых цветов, травы.

У одноэтажного, с зелеными, наглухо закрытыми ставнями домика Аня остановилась.

— Ну вот мы и пришли. Наши уже спят… До свидания. — Она протянула ему руку.

Он близко увидел ее лицо — светло-серые, с темными ободками глаза, крупные, чуть потрескавшиеся губы. Полонский не смог бы сказать, красива она или нет. Он не думал об этом, ему просто хотелось смотреть на нее, слушать ее голос — просто смотреть и слушать, как смотрят вдаль или слушают музыку, с неясным ощущением чего-то удивительно хорошего.