— Саша вас как называл?

— Какой раз как. И «бабкой», и «теткой». А то другой раз встречусь ему в коридоре, а он мне: «Мать, как жизнь молодая?»

Меня он тоже вчера матерью назвал. Когда два рубля попросил.

— Сегодня он трезвый как стеклышко был. И веселый. А то, бывалоча, все хмурый ходит, озабоченный. Сегодня он Варвару «Варечкой» называл. Она его заставляла котлету доесть, а он ей в ноги бухнулся и голову на колени положил. Комедия с ним.

Я хорошо помнила эту его позу — он был в ней таким беззащитным. Я его за это еще больше любила. Наверное, мало любила…

— После Варвара сказала, что отдала тебе какого-то Барона с его надписью. Ну, с Сашкиной. Когда ты у них еще в первый раз была.

— Саша что-нибудь…

— Сказал, сказал. Давно, говорит, нужно было тебе этого Барона отдать. Да он все тебя боялся. А теперь, говорит, не боится. И как-то при этом он тебя чудно назвал. Не птичкой, а как-то еще.

— Пташкой, да? Он меня так в детстве называл.

— Да, да. А Варвара и говорит: Пташку нам сам Бог послал из другого мира. А Сашок ее поправил: не из мира, говорит, а из… Постой, постой, какое-то он слово сказал — никак не припомню. Похоже на направление.

— Измерение?

— Да, да. А что это такое, я не знаю.

— Это так, ерунда. — Я смутилась. — Детство. У вас, Наталья Филипповна, замечательная память.

— Да что ты. Вот в молодости воистину хорошая была. Бывало, картину посмотрю и всю по памяти перескажу. За каждого артиста. Теперь уже не то.

Значит, они говорили сегодня обо мне. И Саша наверняка вспомнил что-то из нашего прошлого. Его невозможно забыть, что бы ни случилось и как бы мы ни жили потом.

Потом… Страшное слово, похожее на удар по голове чем-то тупым. Там, за этим словом, темно, как в глубокой пропасти. Или в моей комнате, когда я задвигаю тяжелые портьеры.

— А… после Варвара Аркадьевна пошла с Рыцарем гулять, да?

— Нет, нет. Она пошла с собакой уже после того, как они с Сашком поссорились.

— Поссорились? Из-за чего? — удивилась я. — Вы же говорите, оба были мирно настроены.

— Ну да, мирно. Чаю попили с вареньем из черной рябины. Вкусное такое, только язык после него черным становится. Как после черной тютины. Ты когда-нибудь ела черную тютину?

— Очень давно. Уже и вкуса не помню. Под Москвой черная тютина не растет.

— Не растет… — Мне показалось, Наталья Филипповна глянула на меня сквозь свои толстые очки-линзы. — У вас здесь много чего не растет.

— Чай вы тоже втроем пили?

— Ну да, втроем. Валентина в одиннадцатом часу приходит, когда во второй смене. Это нынче ее милиция пораньше забрала с работы. Варвара возьми и скажи, что Валентину она теперь по струнке заставит ходить. И та у нее пикнуть не посмеет.

Я представила Кириллину так, будто наблюдала эту сцену на кухне сама: ее большую красивую руку, в которой она держит фарфоровую чашку с елочками, крупные сочные губы, выговаривающие: «Я ее теперь по струнке заставлю ходить. Она у меня пикнуть не посмеет».

Наталья Филипповна продолжала обстоятельный рассказ, а я уже слышала не ее, а их голоса и дорисовывала в своем воображении всю сцену в подробностях.

— Интересно посмотреть, как это у тебя получится.

Саша посмотрел на Варвару Аркадьевну с насмешкой.

— Думаешь, мне приятно было наблюдать все эти годы, как ты пресмыкаешься перед нею? Думаешь, я терпела в своей квартире эту халду потому, что питаю к ней какие-то нежные чувства? Думаешь, все эти годы я могла спокойно спать?

— Ничего я не думаю, Варечка. Пей спокойно свой чай — он совсем у тебя остыл.

— Помнишь, какой скандал она мне закатила в мой последний день рождения? Представляю, как бы чувствовала себя та же Светлова в обществе этой парикмахерши.

— Тоже мне графиня, эта твоя Светлова.

Кстати, Варечка, все продукты принесла тебе Валентина.

— Я с ней до копеечки рассчиталась. Потом две недели на одном кефире сидела.

— Ты сама так захотела.

Если у Саши было хорошее настроение, даже Кириллиной трудно было его испортить. На этот раз оно у него было, видимо, очень хорошим.

— Не стану же я сидеть на иждивении у этой парикмахерши и ее бесхребетного мужа?

— Ну, хватит.

Это было сказано примирительным тоном. Саша в любой ситуации старался найти лазейку к примирению.

— Да, ты прав, с меня хватит. Теперь, когда я нашла вот это…

Кириллина встала и вышла из кухни.

Вернулась она, держа в руках старую общую тетрадь в серой обложке.

Саша вскочил, опрокинув табуретку.

— Представляешь, где она ее прятала? В корзине с грязным бельем. Хитрая тварь! Знает мое отвращение ко всякой грязи. Письмо, которым она мне восемь лет угрожала, я, разумеется, сожгла. Не дай Бог еще попадет в руки этой шизофренички — матери Стрижевской. Хотя там ничего такого и нет. А она держала в страхе меня, тебя…