— Зоя, мы и так проспали — ты уж не задерживай нас, — примирительным тоном попросил отец.

— Никуда она не поедет. Хочешь, чтоб ребенка на всю жизнь калекой сделали? Да ты не отец, а изверг!

— Я же обещал тебе, Зоя, — глаз спускать с Таньки не буду.

— Знаю я: стаканчик поднесут, потом другой — и про дитя забыл. А там уж постараются.

— Ну, что ты, Зоя! Я уже два месяца в рот не беру. Мы к вечеру дома будем. Клянусь тебе. Пусти!

Он попытался тихонько отстранить маму.

Я давно забыла и про шишку, и про горькую обиду. Мне так хотелось обрести наконец старшего брата, который мог запросто надавать затрещин Ваньке Каширину, выбившему из рогатки глаз нашему коту Мурзику. Но мать схватила меня на руки, прижала к себе и выбежала во двор.

— Тронь только — всю улицу подыму! — пригрозила она вышедшему на крыльцо отцу.

— Эх ты, Зоя…

Отец сбежал с крыльца и, не оборачиваясь, зашагал к калитке…

— Наконец-то я застала тебя, доченька. Ты, наверное, в институте задержалась? Как ты себя чувствуешь?

— У меня все прекрасно, мама.

— Может, к нам выберешься?

— Мамочка, дел по горло, а завтра первая пара.

— Дочка Никольской привезла из Швеции плащ с подстежкой. Цвета блеклого мха. Ты, кажется, мечтала о таком. И сапоги на шнуровке. Все твоего размера. Никита Семенович обещал нас подвезти.

— У меня есть и плащ, и сапоги.

— Никольская говорит — все самой последней модели. И стоит какой-то пустяк. Ты же знаешь, она не спекулянтка. У тебя скоро день рождения. Мы с Никитой Семеновичем хотим сделать тебе подарок.

— Спасибо, мамочка. Я вас обоих очень люблю, но… В общем, мне не нужен ни плащ, ни сапоги.

— Доченька, может, ты к нам на время жить переедешь? Одной тебе, наверное, и готовить не хочется. А тебе надо регулярно питаться, иначе совсем силенок не будет. Давай мы приедем за тобой? Рыцарь очень рад будет. Подымишь со своим Китом на кухне, посплетничаете, как в старые добрые времена. Кит тебя, как родную дочку, обожает.

— Знаю, мама. Я его тоже.

— Может, поживешь у нас?

— Подумаю. Только потом, ладно?

— Я скажу Никольской, что мы к ней завтра подъедем. Пусть пока никому не предлагает.

— Нет, мама, у меня всего навалом. Как ты думаешь, отец вспоминает меня?

— Доченька, я думаю, он давно спился.

— Думаешь или знаешь? Неужели тебе его не жалко? Ведь ты была счастлива с ним.

— Мне передали от него письмо.

— Когда? — оживилась я.

— Года три тому назад. Он просил послать ему денег.

— Ты послала?

— Письмо было написано чужой рукой. Я подумала, это фальшивка. И в нем ни слова не было про тебя, деточка.

— Но я ведь тоже про него забыла.

— Я послала ему сто рублей. Никита Семенович ничего не знает.

— Ты молодец, мама.

— Он даже не ответил. Я оказалась последней дурой.

— Ты дашь мне его адрес, мама?

Она ответила на удивление резко:

— Нет. Я сожгла письмо. Я не хочу, чтоб моя дочь общалась с человеком, для которого нет ничего святого.

Кит позвонил мне из автомата напротив и через две минуты уже стоял в моей прихожей.

— Можно рассчитывать на откровенность?

Я пожала плечами и отправилась на кухню ставить чайник.

— Зоя боится, ты наломаешь дров. Что это ты вдруг вспомнила про отца?

— Я про него никогда не забывала.

— Мне казалось одно время, что я мог бы заменить тебе его.

— Ты циник, Кит.

— Может быть. Но я глубоко убежден в том, что кровное родство значит очень мало или совсем ничего. Зато я верю в родство душ.

— Я тоже.

— Если бы Зоя не переехала в Москву, она бы уже превратилась в старуху с целым букетом хронических болезней. Уж не говоря обо всем остальном.

— О чем, Кит?

— Они там все пьют и измываются над женами. Недостаток духовной культуры сказывается прежде всего на семейных отношениях.

— А недостаток искренности? На чем сказывается недостаток искренности? То есть притворство?

Кит понял, о чем я.

— Они со временем подружатся. Твоя мать мудрая женщина. Ну, а что касается Вики, она еще очень молода для того, чтоб понять, что в сердце ее отца места хватит для всех. К тому же я очень баловал ее в детстве.

— Но почему твоя Зоя не стала притворяться перед моим отцом, что она любит Алешу?