Шрифт:
— Ой! — слабым голосом застонал Надален.
Эмилия в испуге отступила назад.
— Несчастный случай, говорите? — через минуту начала она снова. — Я знаю, его избили эти, как их там…
— Нет, нет, — сразу сказал Отелло. — Никто его не бил…
— Так почему же тогда он избит?
— Да он не избит…
— Ах, так? Выходит, на него это с неба свалилось…
— Вот, вот… Именно свалилось…
— Ну и ну… — не унималась Эмилия. — Что же тогда с вами-то стряслось? Может, и вас ненароком пришибло?
— Да вы дадите мне говорить или нет? Со мной вышла другая история. Меня поколотили по ошибке — спутали с одним человеком, которого там не было в этот вечер, вот и все. Но потом передо мной извинились… При Доне Терцо извинились…
— То-то и оно, что при Доне Терцо. Он, небось, и подучил тех парней отдубасить вас, чтобы сыграть с вами шутку…
Отелло на минуту застыл с открытым ртом, как бы размышляя над этой гипотезой, которая, очевидно, до сих пор даже не приходила ему в голову.
— Ну? — нетерпеливо сказала Эмилия. — Добьюсь я от вас или нет, что сделали с моим мужем?
Отелло, будто очнувшись, выпалил одним духом:
— Ему на голову упал бинокль. Из ложи. Он сидел как раз под ней, ему и досталось прямо по темени.
— Что упало ему на голову?.. — переспросила Эмилия.
— Бинокль.
— А что это такое?
— Одна из тех штук, которые господа берут в театр, чтобы лучше видеть…
— И большой он?
— Вот такой… — показал Отелло руками.
— И сколько он весит?
— Ну, уж это я вам не могу сказать! Я его только видел, а в руках не держал. Это надо спросить у Надалена, он-то почувствовал. Дело было так. Мы с ним сидели рядом в партере. Вдруг слышу — бух — и все. Я повернулся и вижу, он сидит, опустив голову на грудь, как будто спит. Даже не охнул! Я еще подумал про себя: «Уж это мужичье! Приходит в оперу спать…» Извините, конечно, но что было, то было, я так подумал. Потом слышу, завизжала женщина, которая сидела рядом с Надаленом, с другой стороны… Я опять посмотрел и вижу, у него все лицо в крови. Так и течет по лбу, по носу… Тут уж я тоже закричал, и все вскочили на ноги. Сумятица поднялась — описать невозможно! Один кричит: «Тихо!» Другой орет: «Занавес!» Какая-то женщина визжит: «Это все смутьяны из долины!» Наконец опустили занавес и зажгли свет. Потом его вынесли и отвезли к доктору, который зашил его рану.
Эмилия вытаращила глаза.
— Что-о? Зашил?
— А как же! Что же, по-вашему, я должен был привести его назад дырявым? Да, да, его зашили. В трех местах. Потом я помог ему добраться до дому, — сам бы он не дошел. Потом, когда мы пришли, он начал говорить, что ему очень больно, и захотел снять повязку и попросил меня намочить полотенце холодной водой из колодца и сделать ему компресс. Он говорит, что так ему лучше…
— Ой! Ой! — время от времени стонал Надален.
— Что, набрался культуры, Наталино Дзамботти? — спросила Эмилия, торопливо доставая новые полотенца. — Получил образование?
Она сняла компресс, прикрывавший рану, посмотрела на нее и слегка присвистнула… Потом отвернулась и заплакала.
Глава сорок первая
Известие о выселении из Бручаты летело из уст в уста с той быстротой, с которой обычно распространяются дурные вести.
Из неосознанной потребности обманывать себя и других его передавали, как непроверенный слух: «говорят…» Но в глубине души каждый уже был уверен, что это правда.
Все жители должны были покинуть Бручату. И это было не просто выселение из поместья, а изгнание из коммуны с запретом возвращения.
Самое большое гумно в долине, видевшее все простые и шумные праздники батраков, теперь было запружено возами и тележками, на которые сваливали жалкие пожитки и инвентарь неохотно, с намеренной медлительностью, как бы желая выиграть время, быть может, с тайной надеждой, что в последний момент что-нибудь предотвратит эту беспощадную репрессию, что выселение будет отсрочено или даже, кто знает, и вовсе отменено.
Расшатанные и хромоногие столы, кровати, квашни, сорванные со своих привычных мест и выставленные на гумно, казались какими-то голыми и маленькими. Люди переговаривались вполголоса, как говорят, когда в доме покойник.
В эти дни сборов в Бручате появлялись молчаливые фигуры — друзья из соседних хуторов. Они смотрели на распахнутые двери, на мужчин, перетаскивающих мебель, потом с тяжелым сердцем, ни слова не говоря, поворачивались и уходили, исчезая в тумане.
Некоторые, обращаясь к жителям Бручаты, коротко спрашивали:
— Значит, уезжаете?
Те пожимали плечами, показывали на возы со скарбом и отвечали:
— Выходит, так…
И вот наступил день, когда они тронулись в путь, все вместе, как караван кочевников, по проселку, который вел на большую дорогу.