— Да, — ответил полковник.

— Но мы не вы, черт вас возьми! — оскорбленный невероятной чудовищностью такого подозрения, закричал Тарасов. — Мы не ходим в атаки за спинами женщин и детей, не стреляем в раненых, не торгуем чужими жизнями, не…

— Коля, Коля! — быстро встав и подойдя к нему, перебил комиссар и, положив на плечо руку, попросил:

— Успокойся.

Тарасов понял, что накалять вновь отношения было нельзя, и замолчал.

— Вы должны понять и это, — сев снова, обратился комиссар к пленному. — К вам лично такие претензии, может, напрасны, но вы воюете вместе с фашистами, а они это делают. От этого никуда не уйдешь. Какие ваши условия, господин полковник?

— В танке должен быть один водитель, я сам проверю, что на санях действительно раненые, и мне должна быть представлена возможность проводить сани до линии вашей обороны, чтобы я мог предупредить своих, если вы пойдете на обман.

Со здоровенной кучей снега на шапке в подвал вошел Перепелкин. Сам он, видать, отряхнулся, а о шапке забыл. Увидя, что все повернулись к нему, Перепелкин доложил:

— Место для переговоров выбрано, товарищ старший лейтенант.

— Хорошо. Подожди.

— Есть!

Полковник пристально, изучающе поглядывал то на Перепелкина, то на комбата, то на комиссара. Потом удивленно спросил:

— Так вы заранее были уверены, что я соглашусь?

— Не-ет! Мы сначала колебались. Риск для нас может обернуться таким горем, что прощения себе не будет. Но нам показалось, что вы сами уж кое о чем начали думать, кое в чем сомневаться, кое-что трезво оценивать.

— Вы действительно откровенны, — сказал он. — В таком случае я согласен. Но что я должен сказать?

— Вы будете обращаться к своим, и вам лучше знать, как это сделать.

Собрались быстро, но оказалось, что куда-то пропал Миша. Комбат разозлился и хотел уж идти без него, хотя каждый человек был дорог (наши отошли, и была опасность напороться на противника, надо было иметь с собой побольше людей), как запыхавшийся ординарец влетел в подвал.

— Фу-у! Успел, — обрадованно проговорил он.

В руках у него был хотя и неуклюжий, из черной жести, но рупор.

«Ишь ты, сообразителен!» — с удовольствием подумал Тарасов.

…Впереди и по бокам двигались разведчики. Никто не попался им на пути. Перепелкин привел их на вершину сопки, пояснил:

— Там они. Близко подбирался. Кто дежурит, а кто у огня греется.

Один бок противоположной сопки был различим более ясно — в этом месте за нею жгли костры. Светлота то вспархивала выше, то приседала на лесистый склон. Костры шуровали старательно. Полковник весь вытянулся в ту сторону.

— Пора, господин полковник, — напомнил наконец Тарасов.

И то ли справляясь с волнением, то ли настраивая голос, полковник прокашлялся, поднес к губам рупор и закричал:

— Куулкаа! Куулкаа!

— Слушайте, слушайте! — тихо переводил стоящий рядом с комбатом Каролайнен.

Двое разведчиков стояли наготове сзади полковника на случай, если он обманет и вздумает передать своим о том, каково у нас положение.

Полковник немного выждал и закричал снова:

— Говорит ваш полковник. Я у русских в плену. Но я вступил с ними в соглашение только о помощи тяжелораненым русским солдатам. Меня не принуждают силой делать это, мне не навязывали того, что я должен говорить, — переводил Каролайнен. — Я поступаю так оттого, что считаю правильным. Наш народ мужественный, смелый и благородный народ. Этим своим шагом я хочу еще раз подтвердить это. Мы договорились, что за линию фронта будет переправлено двадцать пять раненых, которые нуждаются в помощи, какую им здесь оказать не могут. Если не сделать этого, они умрут. Мы должны быть гуманными, чтобы нас уважали как цивилизованную нацию. С ранеными не воюют, раненым надо оказывать помощь. Так гласит Гаагская конвенция, и я поступаю по правилам международного закона. Мы договорились, что здесь я проверяю соблюдение условий, состоящих в проверке с моей стороны, чтобы это были только раненые. Затем я подтверждаю вам это. Таким образом, опасность обмана исключается. Мы договорились еще, что раненые будут переправлены с помощью…

Вдруг гулкая пулеметная очередь раздалась с финской стороны. Пулемет бил откуда-то сбоку противоположной сопки, от ее подножья. Звук, проносясь лощиной, вырывался сюда наверх каким-то прерывистым глуховатым гулом: гу-гу-гу-гу-гу!

Это сейчас воспринималось издевательским, диким хохотом. И слышалось уже не. гу-гу-гу-гу, а хе-хе-хе-хе-хе!

Смертоносный хохот пулемета сначала парализовал всех. Окаменев, люди не двигались с места. Пули завизжали около ног.

Все кинулись в укрытия, лишь полковник стоял на месте неподвижно.

Каролайнен метнулся к нему, сбил на землю.

Пулемет бил долго, пока не кончилась лента.

— Живо назад! — скомандовал Тарасов.

Поднимаясь из снега, полковник что-то гневно крикнул.

— Чего он кричал? — когда спускались вниз, шепотом спросил Каролайнена Тарасов.

— Шюцкеры — подлецы! — ответил Каролайнен.

— Что ты говоришь? — даже остановился от удивления Тарасов.

— Я и сам удивился, но он сказал именно это, — проговорил Каролайнен.

Шли подавленные.