Шрифт:
— Да-а… А не кажется ли вам, товарищ Дубчак, что вы могли это сделать раньше? — не удержался Горбатюк.
Потом Яков пошел к редактору, рассказал о своем разговоре.
— Бюрократы! — рассердился Петр Васильевич. — Нужно будет поинтересоваться, как они вообще реагируют на письма трудящихся. Я больше чем уверен, что подобная судьба постигла не одно письмо.
— Это следовало бы не только у Дубчака проверить…
— Да, дело серьезное… А что, если провести рейд, мобилизовав наших рабкоров-активистов?.. И поскорее, — загорелся редактор. — А вы, Яков Петрович, не мешкайте, поезжайте в колхоз. Эта статья будет иметь большое значение. Мы должны ударить не только по кулакам, но и по тем неисправимым оптимистам, которые не хотят замечать классовой борьбы в деревне, не хотят понимать того, что кулаки по доброй воле никогда не прекратят этой борьбы. Так что не мешкайте, Яков Петрович…
IX
— Зайди ко мне.
«Партийные дела», — усмехнулся Горбатюк, не в первый раз отмечая привычку Руденко вызывать к себе по телефону, если речь шла о партийных делах.
— А ты не сможешь зайти ко мне?
Руденко посопел в трубку и таким же ровным, спокойным голосом ответил:
— Нет. Зайди ты ко мне.
Когда Горбатюк вошел в небольшой кабинет Руденко, Николай Степанович стоял, подпирая своими широкими плечами кафельную печь.
— Рассказывай, что ты там натворил? — сказал Руденко, даже не подождав, пока Горбатюк сядет на стул. — Что у тебя с Ниной?
Яков сразу же полез в карман за папиросами. Вспомнил, что оставил их на столе, и от этого еще больше захотелось курить.
— Дай папиросу, — тихо попросил он Николая Степановича, не глядя на него.
— Нет у меня. Я ведь бросил курить.
— Ага… Тогда я сейчас…
Когда он возвратился, Руденко все еще стоял возле печи.
— Это и есть тот серьезный разговор?
— Да.
— А почему это тебя интересует? — стараясь подавить охватившее его раздражение, спросил Горбатюк. — Почему, собственно говоря, это тебя интересует?
— А почему это не должно меня интересовать?
— Делать вам больше нечего, — повысив голос, продолжал Яков сердито. — Вы что, сговорились без конца напоминать мне об этом, травить меня?
— Кто тебя травит! — досадливо возразил Руденко. — Ты, брат, без истерики…
Горбатюк посмотрел на него прищуренными, потемневшими глазами, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и принялся сосать погасшую папиросу.
— Ты не кричи, — спокойно продолжал Николай Степанович. — Ты думаешь, очень мне интересно разговаривать с тобой об этом?
— Так чего ж ты?.. — перебил его Горбатюк, но Руденко вдруг подошел к столу, выдвинул ящик и подал Якову сложенный вчетверо лист бумаги.
— Что это?
Яков сразу узнал почерк жены. Еще не читая, понял, что в этом листке бумаги таится что-то неприятное для него.
— Обсуждать будете? — бледнея, спросил он.
— Будем, — ответил Николай Степанович. — Что вы там завели у себя? Да еще и пьянствуешь…
— На работе это не отражается, — угрюмо возразил Горбатюк.
— Не отражается? А о том, что коллектив своим поведением позоришь, об этом ты думать не хочешь?
— При чем тут коллектив? Я пью, а не коллектив.
— Пьешь ты, а пятно на весь коллектив ложится.
— Что же мне на колени перед вами становиться?
— Слушай, Яков, брось этот тон! — рассердился Руденко. — Я тебя серьезно спрашиваю: думаешь ты покончить с этим положением или хочешь доиграться, чтоб тебя из партии выгнали?
— Ты меня не пугай, — глухо заговорил Яков. — Из партии меня не за что выгонять. Не за что!.. А что пью, — так не от веселой жизни… Ты прежде видел меня пьяным?
— Нет, не видел.
— А теперь не могу не пить.
— Так кончай с этим, — перебил его Руденко. — Или помирись с Ниной, или разведись, если уж не можешь жить с нею.
— Да-а-а… Как это легко у тебя получается: разведись! А дети? Как же дети без отца жить будут?
— Без такого отца как-нибудь проживут…
— Знаешь, Николай, оставим это! — не на шутку обиделся Яков. — Мне твое остроумие ни к чему. Мне сейчас жить не хочется! Убежал бы куда-нибудь, чтобы ничего не видеть и не слышать…
— От себя не убежишь, — возразил Руденко. — И я серьезно говорю: брось пьянствовать, а то бить будем.
— Что ж, бейте!
— Раньше за тебя нужно было взяться, — словно не слыша последних слов, продолжал Руденко. — Зазнался ты, непогрешимым себя считаешь…
— Обсуждать будете? — еще раз спросил Яков.
Но тот снова будто и не слышал его: молча положил заявление в ящик, повернул ключ в замке. И Якову показалось, что Руденко забрал у него остатки покоя, запер их в ящик вместе с Нининым заявлением.