— Мой отец умер, — глухо отвечает Яков. — Мне тогда минуло шесть лет.

— И легко вам было без отца?

Этот вопрос вызывает у Якова рой воспоминаний, и перед ним живо встает одна из картин далекого детства.

Его жестоко избили мальчишки. Он отчетливо видит себя, замурзанного, с расквашенным носом, в изодранной рубашке. Он подбирает с земли измятые книги и не может удержаться от слез, хоть знает, что это не к лицу мужчине. «Вот я скажу!.. Я скажу!..» — грозит он сквозь слезы. Тогда один из мальчишек крикнул: «Нет у тебя отца! Ничего ты не скажешь!» — и все они закружились, заплясали вокруг него, как злые чертенята, выкрикивая: «Нет отца! Нет отца!» Он не выдержал и, стиснув зубы, бросился на обидчиков. Колотил их куда попало и сам уже не чувствовал сыпавшихся на него ударов, ибо слова маленьких обидчиков причиняли ему большую боль, чем их кулаки.

— Правда, нелегко? — допытывается судья. — А разве легко будет вашим дочкам без отца?

— Я буду им помогать.

— Это им вас не заменит… Плохой вы отец! — жестко говорит судья.

«Не разведут», — думает Яков.

«Лата соврала: судья не подкуплена», — с облегчением вздыхает Нина.

— Вот вы прожили вместе восемь лет. И лишь теперь, после восьми лет, заметили, что жена не подходит вам. О чем же вы раньше думали? Жили, жили, и вдруг — не подходит!

— Не вдруг. Мы давно уже ссоримся, — возражает Яков.

Он сейчас так пришиблен, что даже не может сердиться на судью, которая, как ему кажется, неоправданно жестока. У него такое чувство, будто его загнали в тупик, из которого он никак не может выбраться.

А судья продолжает с неумолимой настойчивостью:

— Неужели вы совсем не любите свою жену? Неужели у вас не осталось ни малейшего чувства к человеку, который когда-то отдал в ваши руки все свое будущее, связал с вами все свои мечты? Вы что, с первого дня начали ссориться с ней?

— Нет, не с первого.

— А когда? Через какое время?

— Я не могу сейчас точно сказать. Но мне кажется, что мы ссоримся с нею всю жизнь.

— Всю жизнь… Хорошо, допустим, что во всем виновата ваша жена. А подумали вы над тем, что она, возможно, хочет исправиться, стать другим человеком, только нужно помочь ей?

Нина не может удержаться от слез. Голос судьи проникает ей в самое сердце. Ей уже кажется, что она в самом деле хотела стать лучше, хоть и сейчас не считает себя плохой, что достаточно было бы Якову поговорить с ней вот так, как говорит судья, — и она действительно стала бы другой. Какой — Нина не представляет себе, но непременно лучше, намного лучше, чем до сих пор…

— Ниночка, не нужно плакать! — восклицает какая-то женщина (Нина даже не знает, кто). — Не стоит он этого!

— Считаете ли вы, со своей стороны, возможным восстановление семьи? — сурово спрашивает судья Горбатюка.

— Не считаю.

— Почему?

— Я уже сказал, почему! — начинает раздражаться Яков и старается овладеть собой. «Не нужно волноваться, так только повредишь себе».

— Хорошо, у меня больше вопросов нет, — говорит судья и по очереди наклоняется к народным заседателям.

Тогда старший из них откашливается и кладет на стол обе руки. Смотрит на Горбатюка, шевелит косматыми бровями, и Якову кажется, что заседатель сердится на него.

— А скажите, гражданин… гм… гм… заявитель, кто виноват в том, что ваша жена стала мещанкой, как вы только что сказали?

И снова — гнетущее ощущение тупика. Это вопрос, который не раз вставал перед ним и на который он не находил ответа. Кто виноват?.. Разве он знает, кто виноват в том, что так нелепо сложилась жизнь? Разве легко ему стоять здесь, перед судом? Ему, может быть, легче было бы примириться с ней, если б только это было возможно…

— Отвечайте на вопрос, — напоминает судья.

Он больше ничего не может сказать…

Яков садится. Устал, словно выполнил невыносимо тяжелую и очень неприятную работу. «Теперь ее очередь», — думает он о жене.

Готовясь к допросу, Нина старалась вспомнить все, что должна была сказать о Якове. Она так сильно волновалась, что никак не могла сосредоточиться, собраться с мыслями. К тому же она должна была одновременно слушать и вникать в ответы мужа, слушать вопросы судьи и думать, как сама ответит на тот или иной вопрос. Мешал ей и голос Якова, и голос судьи, и те внутренние голоса, которые звучали в ней.

Когда судья велела ей встать, она вздрогнула от неожиданности, хоть все время ждала этого.

Нина поднялась, несколько раз глубоко вздохнула. Отвечала на вопросы судьи, и ей все время казалось, что это говорит не она, а кто-то другой. Была словно загипнотизирована; отвечали одни уста, а мозг дремал, переутомленный той работой, которую ему пришлось выполнить во время допроса Якова.

Лишь после того, как судья спросила, признает ли она иск о расторжении брака, мозг ее включился в ход процесса. И Нина начала бороться за свою судьбу — за возвращение Якова, без которого не мыслила своей дальнейшей жизни.