— Не обращайте внимания, — отмахнулась Татьяна. — Сегодня не я одна имею такой поглощенный вид.

Девушка засмеялась. И вдруг ее только что угасшие глаза, казавшиеся маленькими, бесцветными и острыми, наполнились ширью приволий, тайной сумрачностью леса и теплынью лета. В них заискрилось не любопытство, нет, — желание найти ответ на что-то тревожное, небезразличное для души.

— Знаете, — осторожно начала девушка, чтобы не нарваться на еще одну пустую фразу, — пусть я молодая, но увидела и оценила несоответствие вашего возраста не столько слишком зрелому чувству долга, какое красноречиво присутствует в вас, сколько умению справляться с ним. Так ревностно ощущать ответственность и нести свой крест умеют седые старики и мудрые бабушки, а не молодые женщины. Это бросается в глаза. Ведь для таких противоречий нужен опыт. Я так не умею.

— У вас проблемы? — умело отклонила Татьяна разговор от себя.

Девушка хмыкнула.

— Напоролась на безответную любовь к женатому. Вот еду домой и жизни не рада. Что вы на это скажете?

Татьяна прекратила отчуждаться и посмотрела на соседку с большей приязнью.

— Как тебя зовут?

— Нина.

— А меня Татьяна. Так вот, Нина, все зависит от тебя.

— Каким образом?

— Я недавно открыла для себя истину, что человеком может называться лишь тот, кто умеет побеждать собственные желания, отвечать отказом себе, когда это надо.

— А когда это надо? Кто это определяет? — дерзко подняла остренький подбородок Нина, с явным намерением и в дальнейшем лелеять в себе порок.

— Только человеческая мораль.

— О! А как же «запрещенный плод сладок»? Этого еще никто не отменял, а дети и молодежь любят сладенькое, конфетки, например?

Татьяна улыбнулась — такие ловушки уже были ей не страшны.

— Думаю, ты не хуже меня знаешь, что в этой фразе — «запрещенный плод сладок» — речь идет о темной стороне нашей натуры, о недостатках психики, из-за которых человека привлекает самое запрещенное и недоступное. О недостатках! — Татьяна азартно подняла указательный палец левой руки, подчеркивая сказанное; правой рукой, опершейся на столик, она поддерживала голову. — И ты сейчас откровенно лукавишь, прикрывая ею несовершенство собственной воли. Конечно, легче давать поблажку прихотям, чем закаливать в себе дух. Заметь, примитивные прихоти всегда касаются физической природы человека — живота и гениталий, — экспрессивно продолжала Татьяна. — А того, кто распространил эту преступную фразу без сопровождающих объяснений, я не знаю, кому она принадлежит, надо осудить и забыть как растлителя желторотиков.

— Это слова из стихов римского поэта Овидия, — сказала Нина и прибавила: — Публия Овидия Назона, жившего на изломе старой и новой эр. Мудрый был человек.

Татьяна пристально посмотрела на собеседницу и покачала головой.

— Мы такие начитанные и при этом не умеем руководить собственными эмоциями? — в ее голосе явным образом слышалась ирония, смешанная с завистью к чужой эрудиции. — Его мудрость преступна, если от нее в обиходе осталось только то, что несчастными невеждами, а таких, к сожалению, больше, воспринимается как установка к действию.

— Татьяна, ты экстремистка?

— Думаю, больше да, чем нет.

— А я думаю, если говорить о любви, что каждому человеку дан или талант любить, или дар быть любимой. Что-то одно, понимаешь?

— Понимаю.

— Смотри, — девушка потерла лоб, затем протянула руку к Татьяне, — как лаконично звучит: «Талант любить или дар быть любимой». Любить — это же глагол? Выходит, любить — это производить действие, это активное начало в человеке, порождающее возвышенный непокой и поиск, приводящее к акту творения, приращения материального или духовного достояния. И это достояние остается жить вне времени, переходя к потомкам. Это живопись, музыка, архитектура, научно-технические изобретения, это всегда что-то полезное и прекрасное. В то время как быть любимым — это дар. А дар — просто предмет. В данном случае он не материального свойства, это добрые чувства другого человека, переданные во владение любимому. Быть любимым — значит, принимать это исключительное отношение от дарителя, располагать им. В конце концов, это примитивное потребительство. Быть любимым стыдно!

Татьяна слушала Нину, задумчиво рассматривая что-то на полу. Она была поражена услышанным: такие простые мысли, а к ней почему-то не пришли. Вот почему, оказывается, весь мировой прогресс обеспечивают любящие люди! Любящие — это созидатели, а любимые — подчас сытые бездельники! И теперь она старалась понять, какой данностью наделена сама: любить или быть любимой. Оглянуться, так она по большому счету еще и не любила никого, так как ее подобные любви чувства не родили на свет больших или хотя бы ощутимых последствий. А любили ли ее? Здесь она чуть не рассмеялась — зачем думать о ерунде. Но на последних Нининых словах она вскинулась, словно ей почудилось что-то диссонансное.

— Стыдно? — переспросила растерянно. — А для чего же тогда любящие делают так, чтобы их любимые находился в стыдном положении?

— Это я гиперболизирую, — пояснила Нина, — для сравнения. Этим я хочу сказать, что лучше любить, чем потреблять чужое полыхание. Что касается моего любимого, то он не потребляет мою любовь. Она ему не нужна. Я мучусь ею сдуру.

— Да, разумеется, — Татьяна положила на стол ладонь, словно придавила констатируемый факт, чтобы он не улетел. — Тебя сжигает желание, а не любовь. Тогда потерпи, это скоро пройдет. Хочешь, подскажу одно подлое средство для излечения от прилипчивой страсти?

— Найти у него недостатки, утрировать, возненавидеть… Да?

— Ага, — Татьяна рассмеялась, съежившись, как это делают малые дети, нашкодив. — Негодный метод, но в критически острых случаях помогает. Только после излечения надо не забывать, что это «лекарство» было выдумано тобой.

За этими разговорами дорога показалась необременительной, границы государств, до сих пор воспринимаемые как нечто противоестественное, и таможни показались менее мерзкими, чем были на самом деле. Нина вышла в Харькове и остаток дороги Татьяна использовала на то, чтобы обдумать пережитое, услышанное и увиденное, настроиться на встречу со Славгородом. Из всего подытоженного резонансом звенело то, что она должна считаться с отношением Григория к себе.