Как же иначе? Если уж что-то принимаешь от человека, то не оставайся в долгу — казалось бы, известная мудрость. А как по-новому она повернулась при рассмотрении таланта и дара любви! Любить и быть любимой в трактовке Нины — это, конечно, крайности. В реальной жизни надо уметь находить точку равновесия между ними, меру таланта и дара в себе и в людях.

Первым позитивным шагом к такому равновесию, как отметила Татьяна, было признание того, что ей непривычно, хоть и приятно находиться в центре внимания Григория, что именно это нравилось ей и это позвало вернуться назад.

Но это был только первый шаг, только первый, возможно даже, не осознаваемый, а ощущаемый, ибо Татьяна больше думала о себе, что было вполне простительным в ее положении.

Григория, показавшегося теперь более близким, чем раньше, Татьяна увидела еще издали. С каким-то неприкаянно-несчастным видом он стоял на перроне и прял глазами по вагонам, стараясь увидеть ее в окне, на подходе поезда. В суете черной будничной толпы букет розовых пионов, что он держал неумело, но мужественно и трогательно, казался беззащитным и сиротливым. Не поэтому ли он выдался ей неуместным и бессмысленным символом того, что событие — их встреча — носило сентиментальный характер? Ах, все это надо скрывать от толпы! Исключительно как нечто сокровенное, не выставляемое напоказ!

И в тот же миг его искренняя открытость миру воспринялась Татьяной как уязвимость, которую следовало безотлагательно оградить от опасностей. Что-то тренькнуло внутри и чуть слышно запульсировало теплом, разливая его по всему телу. Только держаться, ни в коем случае не обижать его своей жалостью или покровительственным участием, — приказывала она себе, ступая на перрон.

Григорий увидел ее и бросился навстречу:

— Ты вернулась?! — казалось, он до последнего сомневался, что еще когда-нибудь увидит ее.

Татьяна остановилась перед ним и не знала, что сказать. Она держала свою сумку обеими руками, поочередно толкая ее коленями, и смотрела на встречающего. Григорий протянул букет, и ей пришлось поставить сумку на землю, чтобы взять его. Обхватив цветы, девушка погрузилась в них лицом, вдыхая непередаваемое благоухание свежести, чистоты и весны. Подняла голову только тогда, когда ощутила шершавую ладонь Григория на своей щеке.

— Что ты? Чего? — спросила, заметив его пристальный взгляд. — Что-то случилось?

— Я так ждал тебя, так ждал…

Григорий не убирал руки от Татьяны, наоборот второй рукой коснулся ее волос, а потом его руки встретились за ее плечами, Григорий обнял Татьяну и прижал к себе.

— Я не отпущу тебя от себя, — шептал он. — Поехали домой, поехали…

Они медленно пошли к машине, не размыкая рук. Сумку Григорий разместил в багажнике, а Татьяну пригласил сесть рядом с собой, но она отказалась и устроилась сзади, сжавшись в пружину, не разрешая себе выказывать любые мягкие чувства. Давать им волю она считала слабостью, а эта роскошь не входила в ее планы, так как для слабости не было условий. Слабость должна быть чем-то или кем-то защищена. А какая защита есть у них обоих?

В южных лесополосах преобладают акации, и сейчас они стояли в сплошной белой накипи гроздьев — цвели. Готовились цвести липы и дикие маслины. На лужайках под посадками, возвышаясь над высокими травами, кивали фиолетовыми головками длиннолистые вероники, белели первые ромашки и красными искрами полыхали маки на тоненьких ножках. Разогретая за день пряность их смешанного благоухания густо висела в воздухе, пьяня людей, а особенно — растревоженных приятными отношениями. Четверть часа поездки показались Татьяне счастьем, после которого, вдруг оно уже и не повториться, можно всю жизнь тянуть лямку будничных хлопот и ни на что не жаловаться. Сквозь открытое окно она глубоко вдыхала душистый воздух и ощущала, как ее ноздри трепещут от смятения, вызванного весной и молодым обновлением. Ничто не припоминалось, ни о чем не мечталось и ничего не ждалось, это были мгновения чистого «здесь и сейчас» — сиюминутной жизни, без призраков и привидений.

— Я везу тебя к себе, — осторожно, чтобы не нарушить ее очарования, промолвил Григорий, когда они въехали в село, и повернулся к ней. — Ну что, чуток освоилась?

— Да, конечно. Поехали, — почти безразлично согласилась Татьяна. — Ты все сделал, что хотел? — усилием воли вернулась она в действительность.

— Я так много хочу, что на все мне и жизнь не хватит, — засмеялся Григорий. — Но кое-что успел.

Летняя полумгла была прозрачной по причине полнолуния. День незаметно перекатился в вечер и, казалось, замер на этой волне. Дети еще стайками гуляли на улице, а взрослые закончили свои дела и высыпались за ворота, чтобы посидеть на скамейках, поговорить, отдохнуть перед ужином, купанием и собиранием ко сну — надоевшими ежедневными заботами. Весной и в такое погожее лето елось и пилось мало, потому что плоти человеческой хватало для прокорма целебных запахов цветения; с домашними делами возиться не хотелось, так как весь мир казался скрипуче-чистим, звонким и омытым частыми дождиками; а сон и на ум не шел, ибо осознавалась непродолжительность этой сказки. Только нельзя было людям отвлекаться от земной жизни и погружаться в химерические материи мечтаний. Надо было работать и отдыхать, есть и спать и своими фантасмагориями не гневить бога, изрекшего когда-то: «Из праха вышли и в прах обернетесь».

Так вот, здешние демосы говорили о земном: о себе и о соседях, и не могли не заметить, как торжественно заехал во двор Григорий и как потом из машины величаво вышла Татьяна.

— Привез-таки, добился, — крякнул, ударив себя по колену, Сашка Бегун. — Вот это выдала Татьяна, заморочила куму голову. Будет знать, что такое настоящая женщина. Будет ли она брать у нас молоко?

— А почему нет? — отмахиваясь от только что вылупившихся комаров, сказала Сопильнячка. — Она, может, сразу сюда не переедет. А если и переедет, то тоже святым духом не будет питаться.