Будто царь аморреев, прославившийся постоянными поисками красивых рабынь, Саул не жалел золота, падавшего в пригоршни хозяев разъездных гаремов.

Маслиноокая сириянка Хашиме в ожерелье из синих аметистов, звеня на запястьях и щиколотках серебряными браслетами, кричала в угаре веселья:

— Господин мой и царь, я нарочно упилась вином и оставила на себе только короткий передник, чтобы развлечь тебя!

— Ты так раздразнишь нашего господина, что он захочет тебя съесть вместо жареной газели, — сказал блуднице Абенир, обнимая огненно-рыжую танцовщицу из Суз, города, известного растленными нравами.

— Если царь захочет меня съесть, я протяну ему любую часть тела. «Вот, повелитель, отведай меня!» — крикну я. — Хашиме бросилась на ковёр у ног Саула, соблазнительно изгибая нагое тело, на котором отсвечивало пламя двух светильников.

— Ты уже не можешь танцевать, дочь греха? — хватая её за волосы и притягивая к себе, смеялся Саул. Полуседой, бледный, с воспалёнными веками, он был ещё привлекателен суровой красотой воина.

Под звуки песен, переливы флейт и перебор струн в шатёр пробрался Бецер. Хмурясь, осторожно обходя лежавших на коврах женщин и мужчин, он подошёл к царю. Опустился на одно колено и прижал руки к груди.

— Что тебе, Бецер? — недовольно спросил Саул, отрываясь от поцелуев сириянки, уже освободившейся и от короткого передника.

Абенир тут же грубо оттолкнул рыжеволосую женщину из Суз. Он насторожился, повернув в сторону Бецера пристальный взгляд и свою всегда торчавшую вперёд бороду. Чтобы лучше слышать, Абенир приложил ладонь к уху.

— Сейчас приехал на колеснице лазутчик твоего дяди Нира, — сообщил Саулу Бецер. — Он узнал про Добида...

— Что там Добид? Он ещё жив?

— Он жив, господин мой и царь. Но он покинул Ханаан. Со всеми своими людьми, скарбом и стадом он ушёл к границе страны Пелиштим.

— Теперь бетлехемец предаст свой народ, — вмешался Абенир, и глаза его вспыхнули злобой. — Он станет молиться чужому богу и служить пелиштимским князьям. Если безбородые узнают о его помазании, они с удовольствием поддержат бетлехемца против тебя. — Абенир вдруг ударил но лицу сузиянку. — Нечего слушать то, что тебя не касается! Убирайся прочь от меня, грязная подстилка! — Абенира явно расстроило сообщение Бецера.

— Я понимаю только по-хананейски... — Женщина вытерла лицо тыльной стороной руки и заплакала. — Я не знаю вашего... собачьего языка... — Последние слова рыжеволосой могла разобрать только её подруга Хашиме.

— Добид ушёл к пелиштимцам? — переспросил царь равнодушно. — Это его дело. А душа его в воле бога. Ну, что же ты не пляшешь и не поёшь? — обратился он к сириянке. — Где твой бубен с серебряными колокольцами?

— О, господин, я чувствую такую сильную любовь к тебе, что у меня колотится сердце и кружится голова, — льстиво ответила хитрая Хашиме. — Я не могу словами выразить свои чувства, будто немая. Но они очень сильны и горячи. — Она снова склонилась к ногам царя. Длинные волосы сириянки упали на её накрашенное лицо, скрыв его, как пенистый водопад скрывает под собой красную гранитную скалу.

Саул довольно засмеялся. Абенир махнул музыкантам. Музыка зазвучала громче, и пиршество продолжалось.

Приблизился зимний месяц тебеф. Нарождающаяся и убывающая луна, изглоданная чумазыми тучами, мрачно всходила по ночам. А утрами хлестали дожди, свирепели ветры с Великой Зелени. Вместе с морскими ветрами опять явились отряды пеласгов, предпочитавшие воевать в прохладное время года.

Лазутчики доносили: на этот раз пеласгов собралось много. Это не были разноплеменные шайки грабителей. В Ханаан двигались воины главных городов страны Пелиштим — Аккарона и Аскалона. Пеласги даже взяли с собой в поход статую своего бога Дагона — в короне из золота и с длинным веслом вместо копья.

Саул обеспокоился. Он постоянно слал разведчиков в те местности, где расположился лагерь пеласгов. Затем приказал собрать ополчение против исконных врагов, хотя они медлили и как будто выжидали, не решаясь начать стремительное продвижение в земли Эшраэля.

Однажды вечером царь, его старший сын Янахан и брат Абенир, укутавшись шерстяными накидками, отправились на трёх колесницах к пелиштимскому лагерю. Тьма ещё не спустилась. Тучи приглушали багровый закат, делаясь от этого освещения окровавленными и мрачными, словно предвещавшими жестокую битву.

Колесницы въехали на высокий холм. Полководцы долго рассматривали бесконечную россыпь костров, мерцающих вдали между шатрами.

Абенир пытался считать, но сбился. Если на каждый шатёр приходилось примерно десять-пятнадцать воинов, то... в одних местах костры разгорались так ярко, что заметны были силуэты врагов, блестели медью гривастые шлемы, отсвечивали щиты и доспехи. Иногда ветер приносил запах дыма, шум, ржание лошадей. В других местах костры уже потухали. Шатры сливались с мутью наползающей мглы. Да, разведчики правы: войско пеласгов казалось необычайно многочисленным.