Что это, его привычное к ярким картинам, пламенное воображение прозорливца? Или явилось предуказание Ягбе? Иногда первосвященник сам сомневался в своих видениях.

Шомуэл опустил веки, прикрыв выпуклые глазные яблоки. Потом поднял их и встретил взгляд Добида. Красивые серые спокойные глаза. Правильное лицо, совсем лишённое резких и страстных черт смуглого хебрая. Наивное и безмятежное лицо пастушка, чуть обветренное ветром жарких просторов. Однако скрывалось в этой тихой улыбке и спокойных глазах что-то неопределимо значительное, как будто Добид догадывался о внимании божественной воли к его простенькой жизни.

Снова начал старец свои расспросы, и поначалу они казались такими же, какие задавались старшим братьям.

— Сколько ты прожил, Добид, по воле бога?

Добит слегка замешкался, соображая. Число прожитых им лет не особенно его занимало. Он помнил, что детство его сменилось понятием отрочества [54] не так давно. Сколько же он сосчитал прошедших севов и жатв, зим и вёсен, полузапретных встреч воскресающего Таммуза (Думузи) и богоданных праздников исхода Эшраэля из Мицраима? Кажется...

— Четырнадцать или пятнадцать лет мне, господин, — вежливо улыбнулся Добид.

— В жатву будет шестнадцать, — уточнил Ешше, находившийся поблизости.

— Все присутствующие расслабленно усмехнулись ранней юности человека, заинтересовавшего почему-то первосвященника. Тем более расспросы эти происходили после обильного праздничного обеда, когда окончившие трапезу уже ублажили себя сочным мясом жертвенной телицы и другими кушаньями, принесёнными на разостланную по низкому столу скатерть. Воздали должное и хорошему местному вину из синего винограда.

— Ты пасёшь овец целыми днями? — вопрошал старик, лукаво притеняя тяжёлыми веками острые зрачки.

— Да, чаще пасу я. Со мной раб Шигон.

— А что ты ещё умеешь?

— Я метко кидаю камни пращой.

— О, это не маловажно для мужчины. А ещё?

— Я не боюсь ни волка, ни медведя. Я не трушу, когда леи появляется вблизи стада.

— И как же ты поступаешь в этом случае?

— Я ору на него во всё горло и размахиваю палкой.

— А он?

— Лев не любит человечьего крика, он уходит.

— У тебя твёрдое сердце. Ты не робок, это хорошо.

Ешше счёл нужным вмешаться и добавить несколько сведении для умножения достоинств меньшого сына.

— Целых пять лет Добид ходил к почтенному левиту Ханании, — сказал он. — Жрец объяснял ему божественные заповеди нашей веры. Показал, как наносятся на вощёную дощечку или глиняную таблицу клинышки-письмена, чтобы читать имя владельца на тавре животного, которое продают на рынке. Левит Ханания научил Добида петь и играть на арфе.

— Тогда спой и сыграй нам, Добид, — оживлённо произнёс Шомуэл.

Ешше засуетился. Добида он удержал перед лицом первосвященника, а Оцема послал принести арфу. Сыновья хозяина разместились позади Добида полукругом, поджав под себя ноги. Также сделал Оцем, принёсший небольшой деревянный инструмент с восемью натянутыми жильными струнами. Колки на арфе сияли бронзой, а деревянный изгиб украшен был кусочками перламутра.

Нисколько не смущаясь, Добид взял из рук брата арфу. Немного «поколдовал» над ней, трогая струны, оглаживая и прижимая кончиками пальцев колки. Устроившись поудобней, он опер арфу на колено, причём придерживал её левой рукой с красиво расположенными по деке пальцами.

Добид поднял глаза к потолку и подумал немного. Припомнил, очевидно, слова, какие хотел спеть. Вздохнул несколько раз и положил правую кисть на струны.

Звонко прозвучал аккорд струн, словно добавлявших к металлическому призвуку мягкий шорох. Потом прозвенела каждая струна отдельно, напоминая звон дождевых капель. Добид повторил струнный перебор. После чего взял аккорд другого тона и, меняй мерные трезвучия, негромко, с придыханием и вибрацией, запел чистым юношеским голосом:

Ешше с гордостью слушал сына. Когда пение закончилось, ни приложил ладони ко лбу и груди, благодаря Ягбе за данный Добиду дар. Братья переглянулись и одобрительно покивали головами. Они умилялись от пения Добида, хотя и понимали, что по пустяк в сравнении с настоящими достоинствами мужчины: воина, ремесленника (делателя вещей), пахаря или пастуха, умеющего увеличивать поголовье.

Впрочем, первосвященник Шомуэл был другого мнения. Он всё пристальней вглядывался в лицо белокурого подростка, шевелил губами, беззвучно повторяя слова его песнопения, и казался взволнованным.