Тит Мстиславович верил в будущее князя Романа Молодого, и его нисколько не смущало такое положение дел, что у жениха совсем не было земельных владений, кроме давно утраченного поселения Асовицы на окраине Брянского княжества, которое можно было получить лишь с согласия брянского князя Дмитрия, но обращаться к нему Тит, скромный и боязливый, не собирался. – Я дам ему в приданое к дочери какой-нибудь городок, – рассудил козельский князь, – и пусть мой зять не обессудит! Зато не будет ни ссор, ни обид…А там, глядишь, и Дмитрий Брянский умрет…

Сама же невеста очень волновалась, ожидая встречи с суженым. Жених представлялся ей сильным, властным, строгим воином. Особенно боялась она, что князь Роман будет «некрасив и зол»! Но все ее страхи сразу же развеялись, как только жених переступил порог отцовского терема. Рослый, белокурый с рыжеватым оттенком, голубоглазый, с пробивавшимися усиками и едва проявившейся бородкой, он являл собой саму ласку и доброту. Когда перед ним в светлице, где он стоял, окруженный знатными литовцами, козельскими боярами, рядом с седовласым, но крепким, здоровым князем Титом, появилась невеста, ведомая за руку княгиней-матерью, он не скрывал своего восторга. – Какая прелесть! – громко сказал он во всеуслышание. – В ней соединились лебедушка и пава! – Он приблизился к раскрасневшейся Марии и, учтиво склонив свою голову, тихо молвил ей на ушко: – Я влюбился в тебя всей душой! Я буду тебе верным супругом и нежным любовником и всю жизнь буду беречь твою красоту! Я никогда не видел никого лучше и красивей тебя! Ты – драгоценная жемчужина в кольце моей души!

Потрясенная словами жениха, его приятным басистым голосом, добротой и внешней прелестью, юная Мария даже прослезилась и, несмотря на покрасневшие глаза, выглядела в своем белоснежном, длинном, до пола, греческом платье, приталенном сверкавшим драгоценными камнями белым, из оленьей кожи, пояском, как красавица из сказки.

– Ангел, небесный ангел! – приговаривал молодой князь Роман, не обращая внимания на усмехавшихся, переглядывавшихся бояр, князя Тита и княгиню.

Свадьбу праздновали скромно. На пир были приглашены лишь близкие родственники: князей соседних уделов не позвали. – Зачем нам хвалиться своими богатствами и раздражать соседей? – рассудил князь Тит Мстиславович. – Пусть считают нас бедными и не завидуют. И молодые не узнают горя от людской злобы!

Венчание молодых проходило в козельской соборной церкви при большом стечении народа. После венчания юные супруги приехали в княжеский терем на особой, привезенной из Литвы, телеге, напоминавшей колесницу: двухместную открытую повозку, на облучке которой сидел, разодетый в богатый польский кафтан зеленого цвета, литовец-извозчик. Весь небольшой путь от церкви до княжеского терема молодые проделали под оглушительные крики козельского простонародья. Девушки и женщины бросали в молодых цветочные венки, а юноши и взрослые мужчины – принесенные из леса куски зеленого мха, символизировавшего долголетие и здоровье.

– Слава, слава молодым! – неслось далеко вокруг.

– Как же, слава, – пробормотал возбужденный, взволнованный князь Роман, отрывая от щеки прилипший холодный ком мягкого мха с землей, – если грязью кидаются!

В этот миг еще один ком мха попал жениху прямо в лоб. – Гони же, Данутас! – крикнул князь Роман по-литовски. – А то окунут меня еще в какую-нибудь мразь! Вот и приеду к пиршественному столу грязным и страшным! – Он привстал и закрыл свои телом красавицу Марию. – Не бойся, моя лада, тут уже недалеко!

Возница взмахнул кнутом, и княжеская телега помчалась быстрей ветра!

Еще немного, и молодые прибыли, наконец, к терему козельского князя, на пороге которого их встречали князь-отец и княгиня-мать невесты, а за отца сироты-жениха – литовский боярин Валент Янович. Жених и невеста шли, взявшись за руки, прямо по теремным ступенькам вверх к дверям, перед которыми их ждали.

– Счастья вам и долгих лет! – сказал Тит Мстиславович, обнимая и троекратно целуя жениха.

– Здоровья вам и согласия! – промолвила княгиня, целуя дочь.

– Богатства вам и большой власти! – пожелал литовский боярин Валент, пожимая руку жениху. – Трабус! – крикнул он стоявшему за спиной князя-отца литовцу. – Давай же свое лукошко!

Рослый, худощавый литовец, одетый в добротный, коричневого цвета, польский кунтуш с кожаным поясом, завершавшимся большими темно-коричневыми кистями, вышел вперед и поднял над головой красивую, плетеную из лыка, корзинку, из которой на головы молодых посыпались серебряные польские и немецкие монетки.

– Благодарю тебя, дядя Валентас! – сказал по-литовски князь Роман Молодой. – Я никогда не забуду твою отеческую заботу!

– Ну, а теперь, дети мои и дорогие гости, – весело молвил князь Тит Мстиславович, – прошу всех вас на свадебный пир! Сегодня никто не должен горевать, а только радоваться!

Все уже было готово в трапезной козельского князя. Во главе пиршества стоял небольшой, но широкий стол, уставленный тяжелыми серебряными блюдами с всевозможными яствами. К этому столу впритык примыкали два длинных, параллельных, стола со скамьями с обеих сторон.

Князь с княгиней заняли свои большие черные кресла, а по обеим столам уселись знатные гости. Рядом с женихом и невестой, сидевшими ближе к княгине, расположились козельские бояре и духовенство, ближе к князю уселся глава литовских вельмож Валент Янович, а за ним – сыновья Тита Мстиславовича, князья Святослав Карачевский, Федор Козельский, Иван Елецкий, племянники князя Тита – звенигородские князья Федор и Иван Адриановичи. За последними восседали остальные литовские бояре и их лучшие, именитые воины. Прочие же слуги козельского князя, его дружинники и незнатные литовцы расположились в соседней, параллельной трапезной, светлице за своим длинным, вмещавшим едва ли не сотню человек, столом, уставленным такими же яствами, как и на столах знати: блюдами, наполненными жареным и тушеным мясом, печеной птицей, дичью, рыбой, всевозможными «губами», как называли грибы, и прочими солеными, жареными и сушеными закусками.