– Господин?

Агамемнон выронил кубок на покрытый коврами земляной пол и наклонился, лукаво улыбаясь:

– Через три недели мои корабли повезут зерно из моря Черных вод через Геллеспонт в Микены. И ни Приам, ни Гектор не сумеют остановить их.

Одиссей только охнул. Тут я понял, что Агамемнон далеко не дурак. Если царь не мог захватить Трою, то ничто не мешало ему провести свои корабли через проливы и подождать, пока они не вернутся нагруженные зерном, прежде чем снять осаду. И если ахейцам придется оставить стены Трои, Агамемнон запасет на год зерна в амбарах родных Микен. А потом либо воспользуется им сам, либо продаст соседям, если это окажется выгоднее.

Одиссею дали здесь прозвище хитроумного, но я понял, что итакиец попросту осторожничал, заранее рассчитывая все варианты, прежде чем сделать ход. Однако по-настоящему лукав был не он, а Агамемнон… изворотливый, эгоистичный и жадный.

Быстро оправившись от изумления, Одиссей проговорил:

– Но сейчас нам представилась возможность полностью разрушить Трою… Не только ограбить город, увести женщин, но и оставить за собой право плавать через Геллеспонт, пока ты будешь властвовать.

Агамемнон откинулся в кресле.

– Хорошая мысль, сын Лаэрта. Очень хорошая мысль. Я подумаю и созову совет, чтобы все обсудить… Но после завтрашнего поединка.

Кивнув, Одиссей ответил:

– Да, после того как мы увидим, останется ли Ахиллес среди нас или же умрет от копья Гектора.

Агамемнон широко улыбнулся.

В ту ночь я спал хорошо.

Теперь у меня был собственный шатер, как подобает предводителю отряда. Я рассчитывал, что густое, подслащенное медом вино подействует на меня словно снотворное. Но этого не произошло. Я крутился на своем соломенном ложе и каждый раз, ненадолго забываясь, видел своим внутренним взором лики творцов. Они ссорились, препирались и заключали пари, споря, кто победит в предстоящей схватке.

А потом я увидел Афину, мою возлюбленную. Безмолвная и одинокая, стояла она вдалеке от беззаботно смеявшихся богов, игравших жизнями людей. Серьезно, без улыбки она смотрела на меня, но не проронила ни звука, словно каменное изваяние. И только пристально вглядывалась в мои глаза, словно пыталась передать какую-то весть.

– Ты же мертва, – сказал я ей.

Ответил мне скрипучий голос Политоса:

– Афина жива, пока ты поклоняешься и служишь ей.

«Отлично сказано, – подумал я, – но эти слова не позволяют мне заключить ее в свои объятия, ощутить теплоту ее тела и любовь».

Но я готов был так крепко обнять Золотого бога, чтобы исторгнуть из него жизнь. Так могло случиться – некогда…

Я вспомнил кое-что еще… Темноволосого грузного гиганта с серой кожей и горящими красным огнем ненависти глазами, которого я преследовал сквозь века и тысячелетия. Ариман! Он как наяву предстал перед моими глазами.

И вдруг я услышал его скрипучий голос.

– Ты глуп, – шепнул он. – Ты ищешь силу, а обретешь только слабость.

Я подумал, что уже проснулся… Мне показалось, что я приподнялся на локте и провел усталой рукой по слипавшимся глазам. Но тут раздался голос Золотого бога, я слышал его столь отчетливо, как если бы он стоял возле меня:

– Перестань сопротивляться мне, Орион. Если может умереть даже богиня, подумай, как легко мне обречь на окончательную гибель одно из собственных созданий.

Сквозь складки шатра пробивались золотые лучи, и я вскочил. Схватив меч, я бросился обнаженным наружу. Но увидел, что это всего лишь солнце занимавшегося дня.

Начиналось утро, ясное и ветреное.

Поединка между героями ждали все – на равнину вышли оба войска. Отчасти потому, что единоборство всегда перерастало в битву. Впрочем, многие надеялись, что все закончится поединком.

Я приказал Лукке держать людей подальше от поля боя.

– Такой бой не для вас, – объявил я. – Незачем рисковать людьми.

– Тогда мы могли бы начать валить деревья для осадных башен, – предложил он. – Я заметил за рекой подходящие.

– Давай подождем с этим до окончания поединка, – сказал я. – Находись возле ворот лагеря и будь готов защитить их, если троянцы прорвутся.

Он поклонился, прижав кулак к груди.

Наконец все ахейское войско ряд за рядом выстроилось на продутой ветрами равнине перед лагерем. Возле стен города разместились троянцы: колесницы впереди, пехота позади. Безоблачное небо заволокло пылью.

Я видел флажки на городских стенах и как будто даже заметил золотоволосую Елену на самой высокой из башен Трои.

Одиссей велел мне находиться по левую руку от его колесницы.

– Будешь защищать моего возницу, если мы начнем сражаться.

Он приказал, чтобы мне выдали восьмиугольный щит, защищавший воина от подбородка до пят, который оттягивал левую руку, обнадеживая своей тяжестью: пять слоев бычьей шкуры с бронзовыми нашлепками на прочном деревянном каркасе могли остановить любое оружие – кроме копья, пущенного с мчащейся колесницы.