Чем-то обсуждаемая тема перекликалась с рассказом Зуула, и Гуль сделал еще один шаг по направлению к террасе.

Или это неспроста? Очевидная общность тем и мыслей? Гуль нахмурился. Сидит себе бедный Пилберг – властный и ненавидящий, не подозревая, что все его самые светлые озарения

– всего лишь нашептывания злейших врагов колонии. Не знает он и того, что рано или поздно они приберут к рукам каждого. Но кто-то отзовется сразу, как сделал это капитан, кого-то придется обихаживать месяцами.

Улыбнувшись, Гуль прислонился к каменному выступу. Отчетливо подумалось – в последний раз! И стало чего-то жаль, а голоса спорящих показались вдруг родными и близкими.

– …Самый банальный пример, пожалуйста! Спортсмен и лежебока. Вы полагаете, что, изменив образ жизни, вы повлияете на общую сумму сердечных сокращений? Ничего подобного! Пульс первого из них, я говорю о спортсмене, варьирует от ста восьмидесяти до пятидесяти ударов. Как видим, – явный перерасход и жесткая экономия. Сердце же лежебоки всегда будет выдавать свои стабильные семьдесят-восемьдесят сокращений. Просуммируйте месячный объем каждого, и вы заметите, что жизнь спортсмена более расточительна. Но!.. В конце концов в силу того, что он реже болеет, легче переносит стрессы и так далее, он выравнивается с нашим лежебокой. Разумеется, мы сравниваем людей, обладающих определенным физиологическим сходством.

– И что из всего этого следует? Что трижды да здравствует лень?

– Ни в коем случае! Я только предложил новую, доселе никем не используемую единицу измерения – сердечные сокращения. И еще раз подчеркиваю, это не часы и не годы. Меры, придуманные человечеством, годятся исключительно для технических задач. Сами знаете, кесарю – кесарево, а значит, и естественное требует естественных мер! Время каждого, мой дорогой друг, индивидуально! А мы до сих пор выстраиваем всех по одному ранжиру. – Пилберг поднял указательный палец. – Только в полной мере осознав, что каждый из нас – существо отдельное и исключительное, мы приблизимся к тому, что называют сейчас диагностикой.

– Если я правильно понял, вы всерьез верите, что человеческую жизнь можно измерить?

– Именно! – Гаркнул профессор. – Измерить! Линеечкой!.. К сожалению, я не биолог, но уверен, займись я этой темой, я пришел бы к потрясающим результатам. В мире науки это стало бы настоящей бомбой! Но, увы, я не биолог…

– Ну да, вы ядерщик. И бомбы у вас иного порядка…

– Идите к черту, Ферги! Вы же понимаете, о чем я говорю. Чуточку усилий, и я действительно приблизился бы к возможности подсчета отведенных нам лет. Медицинская статистика плюс самая обычная математика.

– Господи! Опять математика!..

– Что вас так перекосило? Не любите математику? А шахматы, дорогой мой, вы любите?

– Какое вам дело, проф, до моих симпатий или антипатий? – голос Фергюсона знакомо зазвенел. – Да, я не люблю цифры. Довольны? Не люблю, потому что от них за версту веет скукой и мертвечиной. И к шахматам не питаю уважения. Потому что не знаю, в чем тут отличие от того же баскетбола или рэгби. Гибкая память и оперативный поиск – вот и вся суть ваших шахмат! При всем при том ни грамма фантазии и ни грамма души. Все подчинено вполне четким правилам и укладывается в определенное число комбинаций. Скучно, Пилберг. Более, чем скучно!

Гуль услышал шумное пыхтение Пилберга. Как видно, терпение профессора иссякало.

– Вы непробиваемый осел, Ферги! Вот что я хотел вам сказать!

– Тогда чего ради вы зазвали меня за свой стол?

– Да оттого, что таких, как вы, тоже должен кто-то поучать!

– Благодарю покорно, – Фергюсон рассмеялся. – Честное слово, проф, не понимаю, почему вы до сих пор еще здесь? Убежден, Мудрецы приняли бы вас с распростертыми объятиями…

Мудрецы!.. Гуль вздрогнул. Вырванное из контекста слово, сияющими всполохами замерцало перед глазами. Некто, обладающий голосом флейты, нежно и восхищенно прошептал его по слогам. Сначала в правое ухо, а затем, обойдя Гуля по невидимой дуге, в левое. Это не было бредом. Кто-то из них снова находился поблизости.

Агитаторы… Гуль усмехнулся. Что ж, пусть… В конце концов это тоже было в последний раз, и он не возражал.

Наверное, Гуль так и не повзрослел. Что легко воспринималось сверстниками, для него превращалось в настоящую драму. Отъезд на месяц в пионерлагерь, школьная помощь колхозу, стройотряды и наконец армия – все переносилось болезненно и тяжело. Тоненькие нити, связывающие с местом, где довелось впервые встать на ноги, вдоволь посмеяться и поплакать, представлялись ему чем-то вроде живых множественных рук, поддерживающих на всем жизненном пути. Всякий раз, лишаясь этой поддержки, он погружался в тоску и одиночество. Скверная черта характера, если разобраться. Жить маменькиным сынком – несладко. Но как случилось, так и случилось. И черт с ним! Гуль вовсе не желал себя переделывать. Всесильная самостоятельность, коей так гордились окружающие, ничуть не привлекала его, скорее наоборот – отвращала и отталкивала. Будучи, как ему думалось, человеком сметливым, он раскусил ее суть, и суть эта оказалась горечью недозревшего плода. Мускулы, кулаки и всепоглощающий цинизм – вот три кита, на которых покоилась понятие личностной автономии. К каждому из слагаемых Гуль готов был прибегнуть и прибегал, но лишь в моменты исключительных ситуаций, неизменно испытывая при этом стыд. Он принимал действительность, как непьющий воспринимает стакан с ядовито-бордовым портвейном. При этом он всегда знал, что пьющим ему никогда не стать. В какую бы даль не забрасывала Гуля судьба, ему не прижиться на новом месте. Отовсюду, сделав все возможное и невозможное, он постарается вернуться домой…

– Гуль!

Вздрогнув, он обернулся. Это была Милита. Черные, как смоль, глаза смотрели в упор. Смешавшись, он даже не задал себе вопроса, каким образом она сумела его выследить. В размышлениях о предстоящем возвращении он забрел довольно далеко от лагеря.

– Милита?…

Лицо ее озарилось улыбкой. Она улыбалась так, словно он произнес не ее имя, а некий чарующий комплимент. Гуль почувствовал, что и его губы невольно превращаются в полумесяц.

– Пилберг велел найти тебя, – сообщила она. – Мне кажется, что старичок не в себе.