–  Что делать?
– Виссарион взглянул на меня с некоторым удивлением.
– Да то, что и положено. Если человек выстраивает жилище по собственному пониманию и вкусу - ему в нем и жить.

–  То есть?

–  Пойми, от рождения нам было подарено одно и то же, но ты со своим подарком успел расправиться давным-давно. А я… Поверь мне, я был бы рад тебе помочь, но я бессилен. Это правда, Павел. Поэтому живи с тем, что осталось.

Нервная улыбка скользнула по моим губам. «Живи с тем, что осталось…» Спасибочки на добром слове! Ждал соломинки и дождался. Из рук сумасшедшего. А в том, что Виссарион сумасшедший, я теперь уже ни грамма не сомневался. Разве можно у таких испрашивать советов? Какого черта я вообще сюда заявился?..

–  Я не сумасшедший и никогда им не был, - словно услышав мои мысли, проговорил Виссарион.
– Но мое жилище действительно отличается от других. Вероятно, мне удалось выстроить собственную пирамиду из принципов, убеждений и целей, но как только строительство завершилось, я разучился отвечать на вопросы. Лаже на самые простые. Тебе покажется смешным, но из моего лексикона стали выпадать слова «да» и «нет». Ответ с точки зрения этого мира с некоторых пор уже не убеждает меня. Мой мир стал неким пространством вокруг выстроенной пирамиды, и законы этого пространства - совершенно иные. Уже не я их создаю, - их синтезирует энергия постройки. И то, что для обыденных условий считается правдой, там звучит, как рядовая частность, как исключение. Впрочем, и оттуда привнести что-либо в аксиоматическую путаницу здешних понятий - не менее сложно. Витающие в облаках рискуют прослыть чудаками. Оттого и предпочитают молчание.

–  Молчуны - те же изгои, - буркнул я.
– А нужны ли изгои человечеству?

–  Без сомнения, нужны! А как же!.. Хотя, что касается человечества в целом… - Виссарион потер сухонький подбородок.
– В человечестве, Павел, я тоже, наверное, разуверился. В разуме человеческом разуверился. Разум и сердце индивида - это да, это я чувствую, а нечто коллективное? Не знаю… Коллективный гомеостазис - не есть в полном смысле здоровье, потому что всегда базируется на отторжении незнакомого. Желтую моль на темном шерстяном костюме без сожаления растирают в пыль. Это тоже пример гомеостазиса.

–  Ты предпочел бы хаос и изъеденные в дыры костюмы?

–  Не знаю, - Виссарион покачал головой.
– Если бы взамен хаоса нам предложили бы что-то по-настоящему новое и светлое… Но ведь этого нет. Хаос подменяют либо откровенной диктатурой, либо принципами демократического централизма.

–  Это плохо?

–  Видишь ли… Принципов придумано столь великое множество, что все просто вязнет и тонет в словах. Нам бы помолчать, а мы шумим и болтаем. Нам бы поглядеть вокруг, под ноги или вверх, а мы безрассудно тратим и тратим энергию на сиюминутное.

–  Пасечник смерил меня долгим взглядом, невнятно пробормотал: - Мы безостановочно шевелимся, понимаешь? Словно голодные черви. Пропускаем через себя землю, роем тоннели, ползем, не останавливаясь. Но ведь люди - не черви! Если есть сердце, если есть осознанная боль, значит, есть и смысл.

–  Какой еще, к дьяволу, смысл?

–  Смысл каждой конкретной жизни, - наставительно произнес Виссарион.
– Робот, который дорастает до понимания, что он робот, закономерно должен приходить к выводу, что где-то поблизости Живет и создатель.

–  Ага, что-то вроде главного робототехника!

–  Можно сказать и так.

–  Странные у тебя рассуждения!

–  Обыкновенные. Странные они для тебя. Ящер… - последнее слово он произнес медленно, словно пробуя на вкус и заново осмысливая мое новое имя. Некстати вспомнилось, как некогда впервые меня так назвала Елена.

–  Хочешь сказать, что я ни черта не понимаю в твоей дурацкой философии?

–  Понять и принять - разные вещи. Первое нам порой удается, но со вторым сложностей неизмеримо больше. А ведь может статься, что принять этот мир - таким, каков он есть, является главным нашим испытанием. Не просто понять, а именно принять умом и сердцем.

–  Ты это испытание, судя по всему, выдержал с успехом!
– я хмыкнул.

Виссарион укоризненно покачал головой.

–  Видишь? Ты и сейчас, тридцать три раза укушенный, зажатый в угол, продолжаешь нападать. Хотя и знаешь, что никакого двойного смысла в свои слова я не вкладываю. Беда в том, что ты по натуре своей - собственник и хозяин. И потому всегда будешь свергать коллег и соседей. Вроде того подброшенного в чужое гнездо кукушонка. Лишние идеи тебе не нужны, тебя устраивают те, что уже имеются в наличии.

–  Может, они устраивают и того, кто создал меня таким? Я говорю о твоем мифическом робототехнике?

И снова Пасечник ответил не сразу. Долго глядел на меня своими черными глазами. Не рассматривал, не изучал, - просто глядел, словно ждал некоего ответа, запаздывающего прилететь из неведомых глубин мироздания. На короткий миг у меня возникло ощущение, что со мной и впрямь беседует не Виссарион, не описанная им пирамида, а нечто иное, чему этот человек был только посредником, подобием живого ретранслятора. Он хотел ответить, и не мог. Ответа не было, и мне почему-то стало страшно. Почти так же страшно, как в тот момент, когда из леса с повешенными братками я угодил в очередную черную расщелину.