Но, вероятно, жеребцу тоже прискучило томиться без дела. Взбрыкнув гривастой головой и дотянувшись разок зубами до гипса, он запереступал своими нервными ногами и наконец спущенной с тетивы стрелой ринулся во мглу дворов.

Копыта защелкали по камням, меня затрясло и закачало. Держать равновесие оказалось занятием непростым, но и падать я не собирался. Клюнет петя-пе-тушок, ещё и не тому обучишься. Да не за семестр, - в пару-тройку минут!

Прижимаясь к холке я уходил от выстрелов и преследования. Конь сам выбирал направление, пересекая улицы и временные потоки.

Последние я чувствовал, как резкую смену климата. Жар сменялся жутчайшим морозом, ветер задувал в лицо колючим снегом, сменялся дождем и вовсе стихал. В тишину врывались стрекот пулеметов и надрывные гудки паровозов. Город, объятый похожей на шаль смертью, слово «смерть» отвергал напрочь. Одурманенный человеческим гением, в десятках разновеликих ипостасей он продолжал жить своей загадочной и неправедной жизнью. Я был неотъемлемой частью этой жизни.

Утро золотило верхушки сосен, рыжая метла солнца сосредоточенно подчищала лес, разгоняло остатки тумана. Пичуги порхали между ветвей, обмениваясь последними новостями, надсаживаясь в щебете. Выглядело все так, словно природа затевала неведомый птичий праздник. До моих бед и невзгод ни утреннему ветерку, ни пернатому племени дела, понятно, не было. Вороной мой подустал, и я не понукал его, позволяя идти неспешным шагом. Впрочем, на понукания у меня и самого уже не доставало сил. Ныла скрюченная спина, поступь коня болью отдавалась в изуродованных ступнях.

Увы, то, чего я ждал и боялся, случилось. Пугающие изменения наконец-то коснулись второй ноги. Поэтому вниз я старался не смотреть. Страшная это была картинка! Картинка, от которой кружилась голова и самовольно всплывали былые видения. Даже то, чего я вроде бы не помнил, оживало в памяти целыми эпизодами. Как если бы пластами отваливалась от стен богадельни штукатурка, обнажая скрытую доселе иконную роспись. Жутковатые когти на чешуйчатых ногах срабатывали наподобие мнемонических узелков. Один вид их повергал в состояние транса. Слух начинали терзать крики убиваемых витязей, далекий перезвон алебард и мечей непостижимым образом врывался в шорохи леса. Из колышущейся листвы проступали искаженные гневом лица, я напряженные фигуры мчащихся в атаку ратоборцев заставляли съеживаться. Ветер становился густым и терпким, а вместо пронзающей воздух мошкары я начинал вдруг видеть вражеские стрелы.

Было это или не было? Отчего я помнил то, что в этой жизни не происходило? Или эта жизнь являлась всего лишь послесловием, неким эпилогом к истинной судьбе?

Встряхиваясь, я заставлял себя бдительно озираться. Лес отнюдь не являлся безобидным. В этом, к несчастью, я тоже успел убедиться. На одной из троп меня самым жестоким образом обстреляли из луков и арбалетов. Спасибо коняге! Этот иноходец первым учуял присутствие чужих, расслышав посвист спускаемой тетивы, отреагировал, как и следует реагировать боевому коню. Животинка была ещё та - из гражданских полыхающих пламенем войн, возможно, успела поучаствовать не в одной сече, а потому моментально взвилась на дыбы, рванув от опасности прямиком через колючий кустарник. Те, что готовили на нас засаду, разъяренно крича, затопали следом. Но пешком - это не на коне. Ободрались мы в кровь, однако и от гикающих лучников ушли. Хотелось надеяться, что ушли надежно.

Глаза слипались, тянуло в сон, но ощущение вездесущей угрозы не позволяло расслабиться. Смыкая веки, я лицезрел лиловые, кружащие меж деревьев кольца и понимал, что если усну, то это как минимум продлится часов семь-восемь. А за такую прорву времени меня сотни раз успеют освежевать и сварить в каком-нибудь людоедском котле.

Зимы здесь, судя по всему, не наблюдалось вовсе, мы вторглись в полосу вечного лета. Справа и слева колыхались гигантские листья папоротника, воздух наполнял звон гигантских мух и стрекоз. В другое время этой красотой можно было бы любоваться и любоваться, но нынешнее мое состояние чувственным наслаждениям не способствовало. И потому поблескивающую в солнечных лучах радужную вязь паутины я равнодушно рвал взмахом руки, а на порхающих меж древесных стволов бабочек с крыльями в добрую суповую миску не обращал ни малейшего внимания. Бурелом кончился. Выехав на опушку леса, я озадаченно натянул поводья, останавливая коня.

Впору было протереть глаза и рявкнуть какое-нибудь заковыристое ругательство. Потому что увиденное не вписывалось ни в какие рамки. Честное слово, это было уже слишком! Впереди раскинулась странного вида деревушка. Во всяком случае, облик её не укладывался в привычные архитектурные каноны. Коньками крыш домики не доставали и до пояса взрослому человеку, кроме того, как я не всматривался, ни дверей, ни окон, ни дымоходов я не мог обнаружить. Тем не менее, располагались строения правильными рядами, образуя подобие улиц и перекрестков. Воистину селение гномов и гоблинов! Знать бы только, в каких таких лачужках эти последние жили! Да и жили ли вообще?

Растерянно моргая, я вгляделся пристальнее, и долгожданное прозрение наконец-то наступило. С облегчением я сообразил, что деревушка на деле вовсе не деревушка, и что я выехал к обыкновенной пчелиной пасеке. Разом отлегло от сердца, грязным рукавом я смахнул со лба капли жаркого пота. Забавные однако ребусы происходят порой с мозгом! Словно кто подвернул настройку шутовского бинокля, и враз дома обратились ульями, улицы - тропками. А спустя минуту стало понятно, куда меня занесло. А точнее сказать - к кому занесло…