Она позволила себя обнять, и, чувствуя сквозь ткань её горячее тело, я прижал женщину к себе, жадно вдохнул запах её волос.

–  Все тот же шампунь.

–  Все тот же…

–  Пойдем. Мне так нужно побыть с тобой!

Продолжая сжимать друг друга в объятиях, мы двинулись в её спаленку. Она тоже задышала учащенно. Притворством здесь не пахло, я это ясно видел. Однако на середине комнаты Сильва все же заставила меня остановиться. Наверное, я все же чересчур спешил.

–  Ну что ты, котик? Что с тобой?

–  Голова кружится.

–  Бывает, - я погладил её по волосам.
– Как ты жила все это время?

–  Неважно, Ящер.

–  А что так? Нелады с работой? С денежкой прижало?

Вместо ответа, она порывисто вздохнула. Значит, и то, и другое.

–  Почему не звонила? Рассказала бы все, как есть. Устроил бы в один момент.

–  К тебе дозвонишься! Там на телефоне сухарь какой-то. Кепарь, кажется. Ты ведь так его называешь?

Я тихо рассмеялся.

–  Кепаря больше нет. Уволил к чертовой матери. Насовсем.

–  Ну, не Кепарь, так другие… Да и не привыкла я клянчить.

–  Гордая пташка!
– я снова погладил её. По плечам, по откликающейся на прикосновения спине.

Все та же до мелочей узнаваемая Сильва. Мягкая, податливая, мгновенно отвечающая встречным пульсом… Всполошившись, я потянулся к карману.

–  Да! Совсем запамятовал. Это тебе. Маленький сувенир, - достав из крохотной коробочки золотой перстень с аметистом, я сделал попытку надеть его на палец Сильвы. Она неловко отдернула руку.

–  Эй, дружок! В чем дело?

Нащупав нечто чужеродное, я удивленно опустил голову. Сюрпризу все-таки суждено было состояться, и в чем дело можно было и не спрашивать. Дело заключалось в кольце. Теплое местечко на безымянном пальце оказалось занятым, и разглядел я это только сейчас. Она нервно стиснула кулачок, а я озадаченно поджал губы. Славный визит! Приплыть издалека на огонек - и оказаться третьим!..

Выпустив Сильву из объятий, я с любопытством осмотрелся. Все было правдой, присутствие в доме мужчины ощущалось вполне зримо. И не какого-нибудь заезже-приезжего, а стабильного, имеющего свои шлепки, выписывающего на адрес Сильвы экономические газеты и журналы. Завелась уже, наверное, и своя любимая кружка, - вот тут, под торшером, должно быть, и попивает кофеек новый хозяин дома. По вечерам листает периодику, разгадывает ребусы.

–  Анекдот - наоборот, - пробормотал я.
– Где же у нас муж? Неужели в шкафу?

–  Ящер, только обещай мне! Ты его не тронешь - Сильва испуганно ухватила меня за рукав.

–  Господи, да что ты на меня так смотришь? Hе зверюга же я, в конце концов, - я порывисто притянул Сильву к себе.
– Елки-зеленые! Как все-таки жаль!

Она сделала попытку вырваться, но я держал крепко.

–  Ну же! Один-единственный! Последний и прощальный…

Наши губы слились, я закрыл глаза. С ней это тоже получалось по-особенному. Сильва принадлежала к категории чувственных женщин и млеть начинала от малейшей ласки. Вот и сейчас мне захотелось ощутить хоть в самой малой степени свою желанность. Всего-то секундный отклик! Все, за чем, собственно, и пришел.

Уже когда она стала задыхаться, я оторвал её от себя. Глаза у неё сделались совершенно хмельными. В зрачках плясало доменное пламя, лепестки ноздрей трепетали. В таком состоянии с ней можно было вытворять что угодно, но это было бы уже свинством.

Нет! Все-таки права Надюха. Плохо, когда тебя любят за что-то. Истинная любовь - необъяснима, и я, видимо, таковой никогда не знал. Если Елена привлекла меня когда-то своими сногсшибающими формами, то Сильву я полюбил за голос. Такая вот ерундистика! Никогда раньше не понимал, чего ради иные особи западают на различного рода бардов, тем паче, что до Высоцкого большинству из них тянуться и тянуться, но когда на одной из презентаций, дьявольски скучной, кстати сказать, я разглядел вышедшую к роялю Сильву…

Точнее, все было не так. Как там она выходила, во что была одета, я не знал и не видел. До всех этих пустяков мне не было дела, пока она не стала петь. Именно тогда я и встрепенулся. И весь лощеный сброд, что бренчал бокалами и пустословил по углам, тоже поутих. Я даже не знаю, как это описать и объяснить. Одно дело - глазеть на солистов в телеящике, и совсем другое - слушать их вживую. Почему, наверно, и предпочитают театральные произведения кинопродукции. Птенчиком вытянув шею, я двинулся на голос. Дамочка стояла возле рояля, делала ручкой обтекаемые движения, а я по-прежнему не видел ни лица её, ни фигуры. Пение заслонило все. Буквально с первых строк я понял, что уеду с этой чертовой презентации только вместе с ней. Голос певицы обволакивал, укутывал нежным коконом. Не зная в сущности о ней ничего, я преисполнился уверенности, что увезу её к себе домой. Так оно и произошло. Я не вился вокруг да около, - двинул буром и напролом. Уже через минуту нам удалось уединиться, и, не теряя времени даром, я выложил ей все, что думал о её таланте. В ту минуту я был опьянен ею, и Сильва это безусловно видела. Вполне возможно, некие доброхоты успели шепнуть ей на ушко мои отправные данные, а может, и не шептали ничего, но, если не взаимность, то уж по крайней мере толику любопытства я в ней разжег. Укротить хищника - тоже задачка из заманчивых, и ресторацию она покинула, держа - меня под руку. Роман у нас закрутился бурный и стремительный.

Самое смешное, что охладевал я к Сильве чрезвычайно быстро, но всякий раз назад возвращал её голос. Что-то в этом таилось стародавнее - от пения морских Сирен. Прост включалась в голове музыка, начинал звенеть знакомый тембр, и, бросая дела, я вновь торопился к ней - к первоистоку своего неразрешимого любопытства. Может, и не выдумывал ничего бродяга Гомер про остров поющих див. Как было так и описывал.

–  Ладно, - я перевел дух.
– Зови своего благоверного, тихо-мирно попьем чайку, и я слиняю.