Выпил чай, покурил, оделся. Подошёл к двери… Подошёл к ней — спит, как младенец, вся завёрнутая — из одеяла, как у младенца из пелёнок, торчит только лицо, да и то лишь кончик носа и подбородок…

Всё, домой — только не в берлагу! Пешком на новый автовокзал — двадцать минут ходьбы — поскольку не знали, меня и не встретили — 9 км от трассы — четыре часа ходьбы…

…Вернулся на кухню и на клочке бумаги, маленьком листике от блокнота, написал стихотворенье — на прощанье, на память. Не самое лушчее, конечно, чисто служебное — такое вот, дорогие, малодушие… Полностью процитировать его не могу, поскольку права всё-таки добровольно отданы ей, нехорошей. Среди прочего в нём упоминались зеркало («…попал во власть зеркального пола…» — кажется, так) и имя Аллаха…

А с берлаги я съехал через неделю.

51.

Весь великолепный месяц август я чувствовал себя в бытии ещё более неоднозначно, чем обычно. Был я в деревне, часами сидел в своём саду, в зарослях и тени, вдыхая пряный запах спелых и прелых яблок, слушая их сухой мерный стук о землю, покуривая дешёвые сигареты и раздражаясь-наслаждаясь мыслеобразами о ней. Пытался анализировать, раскаиваться, ненавидеть, забыть — но только считал дни до её приезда — зачем?!

Только через два дня, стоивших мне наверно пару лет жизни, я смог встать с постели и отправиться в город лично разузнать, в чём дело. Оказалось, что воскресенье, и я прямиком отправился к Саше. Пытался ему всё-это пересказать, вывести, так сказать, картину апокалипсиса жизни своей, которую, как мне почему-то представилось, должно завершить ещё и сообщение о беременности Зельцера. Он, как всегда занятый более прочего созерцанием достижений мирового и местного спорта (включая моделирование их на компьютере), а также непрерывного процесса своего перехода в самогон, видимо, мало меня понял, усмехнулся самой phizability Зельцера иметь детей и сообщил, что буквально вчера весь день названивала известная особа, явно поддатая, и требовала встречи с известным писателем, на что его маман заметила ей, что «между прочим, дорогая мадам, он у нас не прописан».

Через час я вошёл — довольно стремительно — в «Перекрёсток» — в отдел, отделанный под заведение — увидел её за столиком в самом конце, устремился и — запнулся. Саша же запнулся на самом входе, покупая пиво…

Я сел на табурет у стойки — всего затрясло, руки дрожат, кулаки сжимаются сами собой… Она, раскрашенная, загорелая и довольная, сидит с двумя чувачками (лет так по-за тридцать каждому, солидненькие), пьёт пиво, показывая им «финку» (так, натуральный финский нож в натуральную величину; как выяснилось после, довольно острый)…

Я, так называемый лох, подумал, что она с ними, и не смог даже подойти — не от страха перед ними или перед финкой, а от страха перед ситуацией: зачем же меня, невесёлого и нервного, приглашать в такую тесную компанию! Саша же, кое-как удерживая в руке три стакана с пивом и пачкой анчоусов проманеврировал к ним и небрежно опустил добро на стол. Она бросила очередной пьяненький взгляд на меня и громко спросила:

— Чё Лёша-то там сидит?!

— Бари, комон! — позвал Саша, махнув рукой, я двинулся, и два самца встали навстречу мне, протягивая красные лапы и называясь. Дама попросила их остаться, но они откланялись (есть ещё приличные люди на Руси?..).

— Кто такие, — сказал я им вослед.

— Да тут познакомились, — сказала Зельцер, и первый тяжёлый камень отвалился, открыв вход в глубокую пещеру моей широкой души. Но тут, конечно же, обвал из всякой мелочи…

Она поведала, что с другими чуваками, тоже классными, была на пикнике. И вчера была на пикнике, и позавчера… Она внятно отхлёбывала пиво и не очень внятно поясняла нам, зачем ей «свинокол» и как она его транспортирует, пряча в карман-муфточку своего модного шота. Затем она пыталась живописать нам, как клёво лежать на пляже в Албании, читая Достославного, одновременно демонстрируя содержимое всех своих карманов — всякие дрянные буржуйские побрякушки, из коих я запомнил только брелок в виде микросхемы, поскольку потом пару-тройку раз с ним сталкивался в своём кармане. Я понимаю, конечно, самолётный перелёт, книжный переплёт, перепад температуры и климата вообще — но что я должен лупиться и купиться на побрякушки и жувачки?! — как те перестроечные детишки и их родители, отсасывающие за это у иностранцев или стоящие в километровой очереди вовсе не за водкой — «М» (еда), «М/Ж» (удобства), «МММ» (и богатство)!.. Э-эх-ма! буржуйские подарки, фуфложуйские вы охуярки!

Она выучила несколько слов, например «аршлох» — на наш вопрос что это, она ответила ребусом, что это ругательство, которого нет в русском, и я сразу же сказал «эссхол», а потом произвёл ещё и «арши-колу», а Саша — какое-то уродство вроде «ёрш-лох», «арши-кол» или «ёрш-кол»…

В общем, разговор не клеился. Мы решили взять парочку винища и отправиться к Эльке — смотреть футбол, как встарь.

Пока добрались, она немного улучшилась — словно выспалась. Дома она переоделась — теперь я мог видеть, что и руки, и пупок, и ступни у неё такого же неприлично рыжего для наших широт цвета (горячего и остропряного даже на вид — словно корочка гриль-цыплёнка) — и мы, закусывая немецким вурстом, (жёстким, будто произведён из немейского льва!), принялись налегать на вино. Старая слепая собака, питаемая целый месяц приходящей няней по кличке Псих, вышла поздороваться, но потом сразу убралась — даже я её не заинтересовал! — «Что бишь Авдотья Бунюэльевна вовсе состарелись?» — сострил я, радуясь чудесному избавлению.

Вскоре Саша улизнул в зал, и оттуда уже доносились его брутальные неодобрительные возгласы. Оставшись наедине со своей бывшей любовницей, теперь ведущей себя столь непонятно, я не знал, что и сказать — вылил из бутылки остатки, ещё довольно существенные, в два бокала, опорожнил их один за одним и дёрнулся встать — помешали ее ноги, которые она, сидя напротив, как раз положила на край моего стула. Я присел, в растерянности то ища что-то спасительное (выпивку) на столе, то смотря прямо ей в глаза…