— Можешь радоваться, — отвечаю я, — Инна меня бросила.

Он улыбается:

— Я же тебе говорил!

— Нет уж, не тут-то было, — приговариваю я, покуривая у него на балконе, волнуясь и потирая лапки, — я этого так не оставлю, дорогой мой Саша. Полташ только дай…

После этого я ей позвонил, но её не было — ответил Толя. Он был вежлив — я тоже — и краток.

Я знал, где её можно увидеть. Как бы невзначай — просто как восковая фигура… (Однако, она чувствует тепло и можно вонзить, допустим, ногти…)

О ту пору мне стало совсем. Я хотел что-то сделать, но не знал что. Возможностей нет ни к чему. Не знал, как вообще. Жить, да, да. Я опять сбрил брови, стал выглядеть как урод-гуманоид, приехал, ходил по городу, ловя на себе интересные взгляды — особенно затруднительно было в транспорте…

Всё-таки где? На рок-концерте, конечно! (ровно год с того памятного концерта!). Я ей всё же дозвонился, ведя речь замогильным голосом — «…насчёт квартиры…» — думал, может, сдаст мне свою, в коей сейчас живёт-тусуется г-н Псих и коему она (квартира) не нужна. Она сказала, что не знает, поговорит с ним, но вряд ли, и что будет концерт в «Знамёнке», где будут Гроб и Толя, так что не унывай, приезжай… И всю неделю я томился как молодой ублюдок — как будто при одном моём появлении там многие сразу кинутся пожимать мне руку, падать ниц и целовать, подобно подобострастному объективному О. Фролову, мои на нозе ботинкы, а кое-кто и раскроет объятья!.. Благо, что существуют спиртные напитки. (По признанию Феди, он вообще не выходит из дома, если нет денег — то есть без гарантии одуплечивания, которое начинается с бутылки пива уже у первого ларька.)

Уже у первого ларька (сойдя с автобуса в центре) я наткнулся на Репу. Сказал ей про концерт; она сказала, что ей надо зайти сейчас на филфак за справкой, а потом она знает отличный шинок на Первомайской, и мы возьмём литрушечку.

Я отказался войти в здание альмоматери, поскольку — «На филфаке О. Шепелёва любили» (прохармсовский анекдотец, сочинённый лично мною уже на 2-м курсе — все дохли; приводится полностью). К тому же, это не наш корпус, который мы делили с «психами» и который отобрали экономисты и юристы, вытесняющие всё остальное на периферию сознания и жизни, а так называемый «крольчатник» на Советской, построенный будто бы самим дедушкой губером Державиным, а потом многократно разгороженный прагматичными универсалистскими Советами по многочисленным советам их неотчисленных баранделей. Зато, куря и выпивая на входе, я встретил Олю. Узнав, что здесь её кумир, она сама предложила купить самогон и десять рублей на него (какая экономность у этих отличниц, которым чтобы забыть Репу родители дарят ВАЗ 2110!).

Показателен тот факт, что Максим Рыжкин нами был встречен не у института, где он, по идее, должен бытовать, а у шинка. Он был хуёв, пуст и пытался приобрести мерзкий спиртосодержащий напиток «вдолбок».

Он, конечно, примкнул к нам. Мы пережрались на Набережной, на солнце, а потом последовали занимать деньги.

2.

Репа зашла к кому-то из своих, а мы стояли у площадки детского садика, на которой играли детишки. Девочка лет пяти всё смотрела на нас сквозь прутья ограды…

— Привет, меня зовут Максим, а тебя как? — произнёс Макс своим черезгубоплевательским (пока ещё, слава богу, не черезгубонепереплюйским) вокалом.

— Настя, — ответила девочка, глядя на нас ясными глазками.

— Как дела, Настюха? Что, скучно тебе?

— Дела хоро-шо, но всё рав-но скуч-но. — Разговор был как в порядке веществ — мы с Олей удивлялись.

— Мне тоже, — развязно признался дядя Максим, вздыхая и почёсываясь, нервозно озираясь, как будто только что что-то безвозвратно потерял.

— Ты нехороший, — вдруг заявила она, лукаво улыбаясь, — ты пьёшь, нель-зя так делать!

Мы удохли.

— Ды я почти не пью… бросаю… Ну иди, Настёна, играй.

— Пошёл на хуй от детей, — сказала подоспевшая Репопапа, и мы пошли занимать в другое место.

Репинка зашла надолго, а я умудрился наколоться ладонью о железные перила (а думал, что укусила пчела или оса — стонал, было невыносимо), и мы уехали без Репы.

В автобусе мы с Максом заснули — благо, конечная через одну от нашей.

В зале я искал взглядом её, и вскоре на неё наткнулся — даже столкнулся с ней на проходе. Она отшатнулась, воспроизвела свой дебильный смешок, выражая некое удивление. Я понял: мало того, что я, как вы помните, был без бровей, я ещё был в светло-серой мажористой отглаженной рубашке и в репином «солидном» глянцевом галстуке (она мне нацепила его в процессе пития, а я забыл). Я был явно в подпитии и под руку держал Олю — для опоры; Максим Рыжкин, выглядевший так, что безо всяких дополнительных пояснений ясно, что в явном подпитии он провёл не только ближайшие часы и дни, но и последние лет десять, в недешёвом кожаном пиджачке, пытался подвизаться под вторую, но я постоянно его отпихивал…

Зельцер показалась мне растолстевшей. На ней было лёгкое и тонкое летнее платьице, чёрное с цветочками и рюшечками. Голые загорелые ляжки. Она всё улыбалась. Однако когда на сцену вышли музыканты, она, посмотрев туда, на него, сделалась неподдельно серьёзной. Мы прислонились к массивному подоконнику и стали смотреть-слушать концерт. Олю и М. Рыжкина я старался игнорировать. Зельцер же, уставившись на сцену, казалось, игнорировала меня.

Концерт был хилый. Уж сколько я подкалывал над Гробом, мол, когда же вы перестанете петь «От улыбки станет всем светлей!», а он заверял, что они теперь «с новой шоу-программой»… Ан нет! — вышли и начали жарить панкушку с едва-едва издевательским вокалом «От улыбки станет всем светлей!» — жалко что не «Мы начинаем КВН — для чего? — для того…»! — не с того, Саша, не с того! Зельцер заулыбалась и закосилась на меня. Мне было и так жарко и светло до зудящей боли в челюсти. Даже подумалось, что хорошо, что вот она — вот эта толстушка в этом попсовом платьице не имеет и не может иметь никакого отношения ко мне, голему из Готэма, на которого так и стреляли глазками две молоденькие смазливенькие девашки — загорелые блондиночки лет 15–16 в коротких шортиках… Мне показалось: «Странный дядя», — бросила одна из них (или «сраный дятел»?!)…