– Не важно, как оно было. Беда в другом. Я планировал взять вас главным экспертом, в щадящем режиме, разумеется, чтобы вы и для себя пожили…

– Да-да, интересно! Не вышло? Вероятно, Сам зарубил?

– Точно так. «И ещё, – говорит – Дэниел, о тебе рассказывают, что окружил ты себя всяким старичьём. Консультанты-фигультанты – духу их чтобы не было в Департаменте». Мол, молодым деревьям солнце заслоняют… Такие дела.

– Для себя он, видимо, сделает исключение, когда и если доживёт… Что ж, буду осваивать рыбную ловлю и пешие прогулки в деревенский сортир…

– Ну уж! Я лично осматривал: все удобства, включая ванну и телефон…

– Ладно, Дэнни, это я так шучу. Пойдём, пора уже. Знаешь такую пословицу: «Старость – не радость»? Это не оттого, что смерть близка и ты уже чего-то не можешь, нет. Это от того, что другие, которые временно молодые, уже не берут тебя в расчёт. Ты ещё есть, но загляни им в глаза – и не увидишь своего отражения: тебя уже нет для них. Ты – лишний на этом свете, потому что морщин много и мышцы дряблые… Да, твои аналитики сообщали тебе, что предположительно в районе Фолклендов существуют потенциально огромные нефтеносные слои?… Ну все, пойдём, это я тебе на прощание дарю…

– …Том, ты? Езжай ко мне, я про эту падаль Ларея кое-что выяснил. Жду.

Букварь не любил бывать у своего шефа: вечно тот шпынял его при всех, обрывал на полуслове. Никогда он не был доволен – хоть на ушах пройдись – вечные придирки и нудеж. Штаб-квартира у Дяди Грега располагалась в пузатом двухэтажном особнячке на краю парка, ближайшего к заливу. Обширная территория, полукругом примыкающая к дому, была огорожена двухметровой решёткой из фигурного чугуна. Летом были видны старания садовников придать газонам и кустарникам аристократический британский стиль. Падаль вообще был помешан на старой доброй Англии и себя, наверное, видел этаким эсквайром в твидовом костюме.

Букварь оставил своего адъютанта сидеть в моторе, с водилой, а сам с тяжёлым вздохом двинулся в особняк. Дверь ему, конечно же, открыл одетый в ливрею Башка, никчема и неумёха, за безропотность произведённый Падалью в камердинеры.

– А-а, Том, наконец-то. Долго едешь, мне чуть было не пришлось дожидаться…

Если бы на месте Букваря был Гек, он легко бы вспомнил, что напыщенная фраза эта украдена у Людовика XIV. Но Гека не было здесь, хотя речь пошла именно о нем.

За большим овальным столом орехового дерева в полутёмной зале, освещаемой зимним солнцем в окне, сидели трое: Дядя Грег, Мураш из соседнего квартала и Кот Сандро, недавно освобождённый по амнистии (и даже Господин Президент, земля ему пухом, тоже может на что-то полезное сгодиться!). Букварь знал его ещё до отсидки, недолюбливал и побаивался: Кот Сандро слыл отчаянным парнем с мухами в голове, с ним было трудно ладить, но легко воевать бок о бок, – Сандро сам лез на рожон, служа прикрытием для более осторожных.

– Урки к нам припожаловали! Слыхал? Сандро, расскажи ещё раз!

– Да что там рассказывать, Ларей в «Пентагоне» объявился по странному делу: ходка за побег из «Пентагона», откуда никто никогда не бегал, а ходка – первая! Так не бывает. Уж врали про него, такие параши носили… Мол, и цепи-то он рвёт, и сидел он в секретных подвалах президентских… Говорили, что и шпион черт те чей… Знаю одно: сидеть он – не новичок. И шустрый больно: я хотел его пощупать однова, моргнул не вовремя – и без зубов остался. Он не дурак, не стал моего удара дожидаться, первым врезал. До драки у нас с ним не дошло в тот раз, но, может, оно и к лучшему. Был у нас один здоровенный лоб, ну… очень здоровый, так ушёл инвалидом на волю, Ларей его поломал в две минуты. А сам – ничего из себя, с меня ростом, в плечах – нормально, теперь ему лет пятьдесят должно быть. Все, наверное.

– А манеры, наколки? Рожай, не тяни…

– Ну что, говорил же. По наколкам, говорят, козырный урка, я сам не видел и наколок ихних не знаю. А все, кто его знал, говорят, опять же я с ним не сидел, так говорят, что все его боялись – надзиралы, сокамерники, даже кум наш пентагонный. Тот его трамбовал целый год в карцере, а Ларею хоть бы что – воздухом, что ли, питался.

– Так боялся, что из карцера не выпускал? – усмехнулся Букварь. – Не дай бог всем нам такого испуга в нашу сторону.

– Шути, шути, попадёшь – поймёшь. Он, Ларей, кума избил под конец – тягуны мамой клялись – сами видели, а ему всего год набросили и на периферию угнали, в родные места. Что дальше – мы не знали, а он вот где объявился, значит. Я просто горю, мечтаю его повидать.

– Я видел невдалеке. За сорок ему, точно, но полтинника не будет, лет сорок пять от силы.

– Ну, видать, зона в тук пошла. Я все своё рассказал, шеф. Замочу его – с весёлым удовольствием.

– Штаны не замочи. – Дядя Грег неторопливо открыл ящичек, инкрустированный слоновой костью, оторвал по перфорированному краю лоскут папиросной бумаги правильной формы, так же неторопливо ухватил в щепоть пахучие ленточки табака, с помощью специального приборчика свернул самокрутку. Молчаливый Мураш почтительно поднёс зажжённую спичку (известный подхалим: Падаль не жалует зажигалок, так вот, пожалуйста, спичечку поднесём – тьфу! Букварю был антипатичен и Мураш).

Все это время подручные Дяди Грега хранили тишину: тот старится помаленьку, ожирел на своих виллах, хватка уже не та, но его ещё очень даже боялись: убивать строптивых – не поленится, хоть ночью разбуди.

– Леон, ты что скажешь?

Мураш неопределённо качнул головой:

– Это Букварь его на территорию допустил, вот он пусть и решает. Будь он хоть кто: одного человека заделать – не подвиг. Скажешь мне – я решу проблему. Но Букварь и сам не маленький.

– Зови меня Томас, сучий ты потрох! У себя в квартале хоть раком стань, а меня не учи, понял! У меня пятеро ребят как под воду ушли – один он там был, нет? Пятеро, а я с их матерями да жёнами разбираться должен. Решу… Шеф, Мураш тут на хрен не нужен, с его советами… У…