– С ума сойти, ну ничего не боятся! – вздохнула Кира.

– Но это еще не все, – продолжал Кауров. – Самое странное произошло с Антоном Русковым. К нему в больничное окно кто-то пытался залезть! Говорит, что спасся просто чудом. Дескать, собирался спать – он один в палате, лежал, читал книгу. Потом уснул, а книга так в руках и осталась, ну – и выпала. Он от этого пробудился, слышит – какой-то шорох непонятный. Ну, струсил, чего скрывать, присел за тумбочку – и тут видит: прямо в окно мужик пробирается… Русков, конечно, шум поднял, санитары, медсестры прибежали. Но, ясное дело, никого не нашли. Тот тип проворнее бегает.

– Подожди, а окно? Зачем он лез, окно ведь сейчас в больнице не откроешь – зима?

– В том-то и дело, что окно открывается в этой палате очень просто. Неизвестно, кто и когда раму открывал, но она поддается очень легко. И потом, если как следует порассуждать – Рускова скорее всего, хотели просто убить, а это можно сделать и через окно.

От таких новостей Кире и вовсе расхотелось спать.

– Знаешь, Кауров, давай сегодня не будем укладываться, а? Ты мне что-нибудь про себя расскажешь, а я тебе – про себя. Что-то мне жутко. Я даже свет выключать боюсь.

– А какая ты завтра на работе появишься? – усмехнулся Кауров. – Нет уж, ты ложись, а я тебя караулить буду, не бойся.

Кира, конечно, могла бы не бояться, если бы она могла покрепче прижаться к надежному плечу и уснуть, но к такому прижмись, попробуй – опять скажет, что она ему на шею вешается. Нет, мужикам никогда не понять тонких девичьих натур. Ну, не девичьих, женских – все равно не поймут.

Кауров и в самом деле спать не лег, а включил в комнате телевизор и сел смотреть какой-то старый водевиль. Забывшись, он несколько раз тихонько смеялся, стараясь не мешать Кире, а она слушала его смех и в который раз думала, что ей совсем не хочется начинать новую семейную жизнь со старым супругом. И почему бы это Каурову не пригласить ее в загс? Он бы очень хорошо смотрелся в роли жениха – высокий рост, хорошо сложенная фигура, слегка небрежно уложенные волосы, ироничная усмешка, острый взгляд и совсем особенный, непохожий ни на чей, голос. А рядом с ним она – невысокая, слегка полненькая… волосы не видели приличного мастера уже лет двадцать, маникюр всю жизнь делала методом самообслуживания, жалкая улыбка… Фу ты, черт! Нет, никак из них приличной пары не получается. Ну и хрен с ним!

– Кира, ты спишь?

– А ты как думал?! Еще как сплю! И вообще! Что ты думаешь, я на твою фигуру или прическу смотреть буду?! Не дождешься! Мне на работу завтра!

Кауров беспокойно посмотрел в дверную щель на воинственную хозяйку и сделал телевизор потише.

Утром Кира чуть не опоздала на работу. Она с вечера не приготовила себе, что надеть, и утром носилась по комнатам, как угорелая. Кауров мирно сопел на диване, следом за Кирой носился только Босс.

– Нет, мальчик, не до тебя. Потерпи, – отмахивалась от него Кира, напяливая на себя только что поглаженную юбку.

Юбка никак не хотела держаться на поясе и упрямо сваливалась на бедра. В любое другое время Кира бы только порадовалась, но сейчас ей было катастрофически нечего надеть. В конце концов она плюнула на красоту, затолкала свитер за пояс и понеслась гулять с псом. Босс уже привык по утрам долго не мучить Киру, поэтому на работу она почти не опоздала.

– Что это ты наряженная, как пугало, прости господи, – кивнула на нее Лилия Федоровна.

– Да не успела вчера юбку подшить – болтается. А другого ничего путного нет.

– О-ой, девонька, – посмотрела на Киру нянечка с откровенным испугом. – Это у тебя болезнь неизлечимая, честное слово, поверь моему опыту. Худеешь – значит, болезнь. Сглазили тебя, Кирушка, теперь тебе одна дорога. От сглазу-то никакого лекарства нет.

– Да что вы?! – осела Кира на детский столик. – Может, все еще ничего, обойдется? Может, это и не болезнь еще?

– А что же тогда? – обиделась пожилая женщина. – Ты уж не сумлевайся. Коль говорю тебе, что болезнь, так, значит, она и есть! У тебя квартира-то на кого переписана? Ты на дочку перепиши. К нотариусу сходи, завещание составь.

– Так мне и завещать-то нечего, – пожала плечами Кира.

Но няня уже всерьез озаботилась Кириными проблемами, и «свернуть» ее с мысли было невозможно.

– Это тебе только кажется, что нечего. А ты подумай – вилки там какие, ложки. Может, белье постельное, порошки стиральные, может, какие продукты дорогие – все запиши.

– Господи, неужели я и продукты съесть не успею? – совсем переполошилась Кира. – Да у меня в шкафу одна гречка, зачем ее завещать?

– Ну, не гречку, другое что. У тебя надеть-то есть чего? – взялась хлопотать Лилия Федоровна. – Вон, вишь, и лица на тебе нет, точно говорю – болезнь!

Кире стало не по себе. На кой черт ей вилки-ложки, если ее самой уже не будет? Жизнь показалась ей такой милой и заманчивой. Она теперь совсем иначе смотрела на спорящих детей, на белый снег за окном, на синиц, которые каждый день прилетали к детсадовскому окну и долбили в стекло, требуя крошек.

– Кир, ты чего такая? – спросила Татьяна, когда пришла на смену.

– Да она болеет неизлечимо, – любезно сообщила Лилия Федоровна. – Я ее к нотариусу отправляю – не хочет.

– А отчего не хочешь? – спросила Татьяна.