Она опять разозлилась, и больше всего на этотъ вжливый тонъ. Вмсто того чтобъ отвтить въ томъ же тон, она рзко проговорила:

– Вы могли-бы не давать себ труда припоминать, что было раньше.

– Въ настоящемъ случа это не составило для меня труда, – отозвался онъ, и по губамъ его скользнула снисходительная улыбка.

Онъ сталъ курить. Она могла-бы читать, но – странное дло – какъ-то не вспомнила объ этомъ.

Понемногу, она уже привыкла къ своему положенію. Обстановка неожиданной встрчи начинала даже интересовать ее. Гд-то, въ тайник ея женскихъ инстинктовъ, шевелилось любопытство. Улучивъ минуту, когда онъ смотрлъ въ сторону, она быстро, исподтишка оглянула его.

Онъ мало постарлъ и перемнился въ эти пять лтъ. Только лицо его сильно загорло, какъ будто даже огрубло, и на немъ легъ отпечатокъ грусти, напоминавшій о перенесенныхъ разочарованіяхъ, можетъ быть даже страданіяхъ. Марья Николаевна почему-то была довольна, подмтивъ это новое выраженіе на его лиц. Хотя она давно ршила, что все и навсегда кончено между нею и мужемъ, но въ эту минуту она сознавала, что ей было бы непріятно встртить его помолодвшимъ, поздороввшимъ, довольнымъ.

Она опять отвернулась и стала смотрть въ окно. Тогда онъ, въ свою очередь, остановилъ на ней долгій, внимательный взглядъ. Его глаза тоже искали чего-то новаго въ чертахъ ея лица. Она, не оборачиваясь, чувствовала этотъ устремленный на нее, изучающій взглядъ, и ей длалось неловко, но уже не досада, а какая-то печаль вторгалась къ ней, и давила возростающею тяжестью.

– Марья Николаевна, – вдругъ окликнулъ онъ ее.

Она чуть-чуть повернулась къ нему одной головой.

– Могу я просить васъ сказать мн что-нибудь о нашемъ сын? Вдь я пожертвовалъ имъ, уважая ваше материнское чувство. Пять лтъ я не имлъ о немъ никакихъ извстій, и видитъ Богъ, какъ мн было тяжело… – проговорилъ онъ тономъ, въ которомъ слышались и печаль, и смиреніе, и даже робость.

«Вотъ, если-бъ онъ раньше, всегда такъ говорилъ со мной»… пронеслось въ голов Марьи Николаевны.

– Боря ростетъ, изъ него вышелъ славный мальчикъ… – отвтила она.

Чувство материнскаго хвастовства сразу овладло ею. Ей захотлось показать ему карточку ребенка, которую она всегда возила съ собою. Она достала ее изъ сумочки и протянула ему.

– Вотъ, взгляните.

Ловацкій всталъ, взялъ карточку и долго смотрлъ на нее.

– Вы счастливе меня, вы черезъ нсколько часовъ прижмете его къ сердцу, расцлуете его… – сказалъ онъ дрогнувшимъ голосомъ. Для васъ сегодня дйствительно свтлый праздникъ. Но я буду счастливъ и тмъ, что видлъ его портретъ. Теперь онъ какъ живой будетъ стоять у меня въ глазахъ.

Въ разсянности, Ловацкій слъ не на прежнее мсто, а рядомъ съ женою.

– Не хворалъ онъ въ эти пять лтъ? Учился онъ чему нибудь? – продолжалъ онъ спрашивать.

Марья Николаевна, повинуясь тому-же материнскому инстинкту, стала разсказывать. Ее удивляло, что она можетъ такъ спокойно, даже съ удовольствіемъ, говорить съ человкомъ, который «разбилъ ея жизнь» (она все-таки была уврена въ этомъ); но вдь она говорила о своемъ Бор!

– Да, вы счастливе меня, – проговорилъ съ глубокимъ вздохомъ Ловацкій, и лицо его какъ будто больше осунулось, и самъ онъ какъ-то сгорбился, точно почувствовалъ на себ прибавившуюся тяжесть.

Она бокомъ взглянула на него, и что-то похожее на жалость прокралось ей въ сердце. Въ самомъ дл, вдь этотъ человкъ могъ не уступить ей своего сына; въ этомъ случа онъ пожертвовалъ собою.

– Вы дете изъ Вильны? – спросила она.

– Изъ за Вильны. Я жилъ въ имніи, хозяйничалъ… теперь ду въ Петербургъ, разсчитываю получить мсто, – отвтилъ онъ.

– Хозяйство не удалось?

– Напротивъ, оно пошло недурно; но я замтилъ, что начинаю тосковать, а это ужъ совсмъ не годится. И притомъ, въ Петербургъ меня тянуло потому, что тамъ я буду ближе къ… къ нашему ребенку.

Марья Николаевна промолчала. Ей хотлось задать одинъ вопросъ, но она сознавала, что это будетъ страшною безтактностью съ ея стороны. И тмъ не мене, она ршилась.

– Разв… никакая другая привязанность не помогала вамъ разсять вашу тоску? – бросила она ему, чувствуя, что краснетъ.

– Нтъ, ничего подобнаго не было, – отвтилъ онъ просто.

– Вы также устали сердцемъ, какъ я? – продолжала она, и позволила себ улыбнуться.

– Какъ вы? – переспросилъ онъ. – Не знаю. О васъ я ничего не знаю.

– Обо мн нечего знать. Я няньчусь съ Борей, немножко хвораю, вотъ и все, – сказала она.

И опять настало молчаніе.

Вошелъ кондукторъ, отобралъ билеты и поздравилъ съ праздникомъ. Когда онъ вышелъ, Ловацкій нершительно повернулся всмъ корпусомъ къ жен.

– Марья Николаевна, вы не думаете, что только простой случай свелъ насъ именно въ этотъ день? – сказалъ онъ задрожавшимъ, какъ перетянутая струна, голосомъ.

Она не отвтила. Тяжесть, лежавшая у нея на сердц, давила все сильне, но было что-то сладкое въ этой боли.