Я ожидал каких-нибудь слов или хотя бы несложной пантомимы, но, видимо, это был уже театр, очень далеко ушедший от Станиславского в непонятном и неизвестном мне направлении: лицо и голосовые связки оставались как раз единственным не задействованным средством, а в дело пошли руки, ноги и прежде всего само тело; начало состояло в том, что ученик свернулся твёрдым шариком на полу и застыл в такой позе. Педагог стоял рядом со мной, нервно подпрыгивая и раздавая комментарии. – «Он покажет сцену «кольцо жизни»: идея моя, постановка тоже.» – После недолгого состояния неподвижности тело зашевелилось и покрылось конвульсиями: он то приподнимал напружинившиеся плечи, то двигал ими из стороны в сторону, изображая подспудное глубинное движение, готовое вот-вот вырваться на поверхность; насколько я мог понять, сцена должна была сопровождаться мелодией, но педагог в ответ только согласно закивал головой и приложил палец к губам: он хотел сам давать комментарии, а моё мнение его не интересовало. – «Он был комком глины… а теперь прорастает… вот оно как пошло!» – Из комка проклюнулось и выдралось – освобождаясь из цепких объятий земли – пока ещё слабое и трепещущее от порывов ветра растение: оно поднималось вверх, к солнцу, где раскрывающиеся руки-листья жадно ловили растворённое и рассеянное вокруг тепло; пока всё казалось спокойно и мирно, и саженец проходил все метаморфозы превращения в рослое и стройное дерево: оно крепко держалось за почву и тихо шумело пышной раскидистой кроной. Но неожиданно движения студента изменились: он сделал несколько шагов в сторону и принял совершенно другую позу: это был кто-то массивный, кто шёл, переваливаясь с боку на бок и принюхиваясь к ароматам полей. – «Корова или овца: в-общем, нечто травоядное.» – Корова шла дальше и наконец что-то обнаружила: судя по всему, она обнюхивала растение, достаточно молодое и сочное, чтобы быть интересным и привлекательным, и когда окончательное решение созрело, началась настоящая серьёзная борьба: растение пыталось оказывать сопротивление, но силы были слишком неравны, и корова постепенно заглатывала и пережёвывала уже простую зелёную массу, бывшую только что частью живого и сильного организма. Начались судороги и метаморфозы: ученик изображал теперь одновременно и гибнущее одинокое растение, и ленивое, но настойчивое травоядное, не желающее оставить добычу другим, придущим после; борьба уже кончилась и прекратилась, и последние остатки зелени исчезали в объёмистой ненасытной утробе, поглощавшей их, казалось, с хрупающими и чавкающими звуками: отсутствие звукового оформления компенсировалось на самом деле богатейшими возможностями и способностями ученика, делавшего время от времени почти невероятные вещи. Он изгибался как длинная бескостная гусеница и закидывал руки за спину, сцепляя их замком и выворачивая обратно через голову, а потом опрокидывался на спину, изображая последние предсмертные судороги, и снова восставал из пепла, обновлённый и принявший другое обличие. Но снова уже что-то изменилось: он отошёл на несколько шагов и стал новым персонажем. – «Это хищник: тигр или лев.» – Незамедлительно подсказал преподаватель. Хищник подходил не спеша, он хорошо ощущал добычу и не боялся, что она уйдёт от него, и только недобро и мрачновато посверкивали его глаза, предчувствовавшие будущее пиршество, а он был всё ближе и ближе, пока не подошла к концу возможность выжидания: он бросился как молния и почти сразу свалил глупое и доверчивое животное, вцепившись ему в холку, и, подведя постепенно зубы к горлу, разорвал главные артерии и вены; травоядное уже тихо умирало, не надеясь на помощь и спасение: оно слишком поздно всё узнало и заметило, и так же, как совсем недавно зелёное ни в чём не повинное существо стало его пищей, оно само должно было стать средством для поддержания чужой посторонней жизни, и никакие отсрочки и послабления не могли уже здесь помочь и изменить ситуацию. Оно слабело и угасало, никло вместе с убывающей и кончающей вытекать кровью, а хищник тоже не терял времени напрасно: он был очень голоден, и не стал ждать, пока жизнь окончательно уйдёт из жертвы: он уже кромсал её мягкое брюхо длинными острыми зубами, захлёбываясь и давясь от нетерпения. Теперь настало его время, когда он один оставался на вершине успеха, но, наверно, так не могло продолжаться очень долго: добыча была давно уже съедена, а голодный зверь долго ходил по бескрайним просторам степи, пытаясь найти и поймать ещё одну безобидную и смирную тварь: все они куда-то исчезли, и голодный зверь напрасно всматривался в мелькание силуэтов на горизонте. Он был уже совсем слабым и беспомощным, и даже если бы набрёл на самую жалкую и ничтожную овечку, у него вряд ли хватило бы сил догнать её и сомкнуть на шее зубы, почувствовав снова позабытый вкус горячей крови: он сам уже подыхал, как предыдущая его жертва, только намного медленнее, и мучения – которые у жертвы продолжались всего несколько минут – были намного страшнее и горше: та хоть знала, ради кого пришлось ей проститься с жизнью, а он в полном одиночестве и тоске брёл по раскалённой равнине, и ещё не видел, кому принесёт в жертву своё тощее исхудавшее тело. Но наконец он тоже не выдержал и остановился: он умирал медленно и мучительно, конвульсивно пытаясь что-то ещё сделать, но неоткуда было взяться запасам сил, и так уже израсходованным в напрасных попытках спастись: он наконец расстался с жизнью, и откуда-то со стороны налетели страшные мохнатые птицы: они дрались уже за тело, хотя что там могло остаться после недель бесцельных блужданий? Скоро они покинули жалкие останки, и началась новая глава: там уже копошились и ползали черви и насекомые, что очень охотно и достаточно подробно описал педагог, смакуя детали и не надеясь, видимо, на мою достаточную догадливость. Они жирели и размножались, и наконец привлекли к себе постороннее внимание: на них уже налетела стайка птиц, вкусившая как и все и включившаяся в тот общий круговорот, который никогда не кончается, но они тоже не были последним звеном и стали жертвой уже самого опасного и грозного хищника: заряд картечи из ружья охотника уничтожил половину стайки, и теперь они мирно колыхались на связке у пояса с перебитыми крыльями, шейками и сердцами. – «А теперь внимание: финальный аккорд!» – Ощипанные жирные тушки уже жарились на огне, и человек приступил наконец к поеданию: очевидно, они являлись лакомством, и он не мог устоять и не ограничивал себя в грубом примитивном обжорстве. – «А сейчас он их… на свалку!» – Человека мучительно затошнило: можно было подумать, что у него начинаются конвульсии и он продолжит крутить то колесо, которое прошло уже так много оборотов и никогда не захочет остановиться, но это был, видимо, только временный позыв, и всё то, что переходило из состояния в состояние, меняя растение на корову, а из льва доставаясь ни на миг не останавливающим свой вечный танец жучкам и насекомым, двигалось теперь по новым, благословлённым цивилизацией маршрутам: теперь оно истекало вниз, покидая человека, чтобы по длинной системе канализационных труб достичь тихого укромного места и превратиться в кусок вещества, быстро затвердевающего и на глазах превращающегося в кусок мерзкой грязной субстанции: ученик снова уже лежал на полу, двигаясь всё медленнее и спокойнее, прижимаясь ближе и ближе к тому, из чего всё выходит: он уже только дрожал и вздрагивал, уменьшая амплитуду, и наконец замер, сделавшись таким же плотным и упругим комком, каким был вначале.

В полной тишине неожиданно захлопал преподаватель. – «Браво, Дима!» – Он подбежал к уже вставшему на ноги и несмело улыбающемуся ученику, по лбу которого скатывались холодные капли пота, и похлопал его по плечу. – «Ну как: видели?» – «Сцена впечатляет.» – «Так что, может, всё пройдёт даром?..» – «Посмотрим. Кстати, я не совсем понял: а что означает концовка?» – «Ну как же, – он выглядел растерянно, – это же последнее превращение: хи-хи! – через фекалии в кусок глины.» – «В кусок, вы хотите сказать… говна?» – На всякий случай я почти прошептал последнее слово: мало ли как отреагировал бы на него благодушный преподаватель, да и реакция ученика оставалась слишком неопределённой. – «Зачем же так грубо? Для этого понятия существуют другие обозначения.» – «А без этого понятия обойтись нельзя?» – «Ну как же без него: речь ведь идёт о кольце, и без него несостыковочка получается. Ладно, так всё-таки: мы можем рассчитывать на пару статей рекламного характера? Разумеется, бесплатно? И потом: на данном проекте наши планы не кончаются.» – Он снова резко взбодрился. – «Я не буду рассказывать обо всём, но более-менее близкое будущее выглядит таким образом: мы – я не буду говорить пока, кто ещё – хотим создать собственное отделение или даже студию при институте: естественно, там будет постмодернизм, только постмодернизм, и ничего кроме постмодернизма. Вы ведь видели тех, кто ещё здесь остался: на что они способны? – ни на что, это я вам говорю как специалист, а уж у нас-то искусство не пропадёт: потом мы сможем выйти на новый уровень, и тогда уже – можете не сомневаться – даже заграница нам поможет! В наших планах создание целой Академии. Но тогда мы уже будем смотреть: от кого брать деньги, а с кем сразу же не связываться. Но для начала нам нужна поддержка: и реклама прежде всего!» – Я не знал, можно ли назвать его демагогом, или просто педагог очень уж увлёкся и раскрыл нечаянно свои планы: возможно, он считал меня уже своим человеком, полностью преданным и готовым вступить в борьбу с окружающим миром за новое искусство, но здесь он ошибался: сцена произвела на меня впечатление, но концовка только усилила старое негативное отношение к тому течению, чьим сторонником представился педагог: концовка просто стала ещё одним подтверждением сути и направленности, которые содержались в самом течении и были его сердцевиной; ударный момент оказался скалой, о которую разбивались все смелые и радужные мечты и мысли, тонувшие в куче грязного пахучего навоза. В мои планы не входила помощь пожирателям падали и смакователям отбросов, пускай даже делающим что-то такое, чего не в состоянии больше предложить старшее поколение, и я начал думать о том, чтобы как можно спокойнее и безболезненнее вырваться отсюда: этому месту уже не могло ничего больше помочь, и распад и разложение под достаточно привлекательной внешней маской зашли слишком уж далеко, чтобы с видом опытного хирурга можно было делать попытки в лечении смертельного заболевания, последний симптом которого разворачивался у меня на глазах. Но последняя гнойная опухоль вертелась рядом и что-то ещё хотела от меня. – «Знаете, уже поздно: я пойду.» – «Как: вы не хотите даже дослушать меня?! И насчёт Академии тоже?» – «Нет.» – «А помощь?! А статьи?!» – «Статей не будет.» – Он опешил. – «Но так нечестно! Вы же обещали, вы просто обязаны…» – Я подошёл к двери и молча приоткрыл её: я не прощался, а просто обвёл глазами помещение, в котором провёл последние полчаса, и где прямо напротив стоял мой несостоявшийся союзник. Это была крыса новой генерации – более устойчивой и жизнеспособной, и не случайно, что во времена всеобщей деградации и распада именно ему удалось чего-то достичь и как-то закрепиться: я не сомневался, что он-то наверняка добьётся успеха и получит ту помощь и поддержку, на которую рассчитывает, но только это случится без моего участия: я не хотел становиться пропагандистом разложения и распада, превращения человека сначала в кусок грубой вульгарной глины, а потом, после долгих странных метаморфоз – в венец мысли ярого сторонника постмодернизма – кучу застывшего дерьма.

Почти весь следующий день отходил я от тягот и переживаний предыдущего: я решил дать себе отдых и никуда не ездить, тем более что договориться с кем-то ещё у меня просто не было времени и возможности: бывшего друга Р. я всё никак не мог застать, а с последней женой – чей номер телефона у меня хранился несколько лет – слишком неудобно казалось договариваться после десяти часов вечера. Я сделал это на следующее утро, когда неожиданно даже для себя дозвонился ей домой: она подошла сама после двух или трёх гудков, и хотя я и почувствовал некоторое сопротивление, мне удалось уговорить её принять меня на следующий день после обеда. Как раз приближалась суббота, и я надеялся, что не очень сильно отвлеку вдову и главную хранительницу памяти от личных дел: насколько мне было известно, она не выходила больше замуж и одна воспитывала детей. Я слышал, что у Р. было двое – мальчик и девочка, но не имел совершенно никакой информации: сколько им лет и кем они стали. Это безусловно имело значение для будущей книги, где нельзя было обойтись без всякого упоминания оставшихся родных и наследников, несущих в себе гены великого отца. Возможно, кто-то из них стал даже продолжателем дела Р., для чего, безусловно, существовали самые благоприятные условия: сына или дочь великого актёра не могли не принять в любой самый престижный и труднопроходимый институт, и наверняка любой или почти любой театр взял бы продолжателя к себе в труппу. Это требовало проверки, а пока я занялся информацией, приобретённой вчера во время визита в театральный институт. Как ни печально выглядело дело, но об Р. в том самом месте – гордостью которого он фактически стал – почти окончательно забыли: им там просто не интересовались, во всяком случае с тех пор, как к власти пришло новое руководство. Насколько я заметил, искусство больше не являлось для них приоритетом, и они занимались чем-то грязным и не вполне разрешённым: подпольная возня вместе с рассказом старого преподавателя производили страшное впечатление, которое явно усиливалось невозможностью чем-то помочь: ведь если всё это было правдой, то покровители руководства обладали полным превосходством, и пострадать при таком раскладе мог только незадачливый разоблачитель. Я даже не решился позвонить кому-нибудь из знакомых: услуга могла оказаться медвежьей, и я ещё оказался бы и виноват в том, что хотел вступиться и помочь правде, и так получающей слишком много в последние времена.

Единственным положительным итогом стало подтверждение слухов о поведении Р. и его отношениях с женщинами. Здесь картина прояснялась и показывала в истинном свете его особенности и недостатки. Полностью подтверждалась его репутация донжуана и шутника, любящего беззлобно поиздеваться над тупым нечутким обывателем, ничего не понимающим до определённого момента: такое встречалось и раньше, ещё в школе он доводил некоторых учителей до слёз, за что неизменно страдал и получал выговоры и нахлобучки, но уже совсем явно данное качество стало проявляться у Р. в пору расцвета: играя в спектакле, он мог незаметно сымпровизировать, издеваясь над ничего не понимающей публикой, и только режиссёр хватался за сердце, но тихо и почти незаметно великий актёр выплывал из той ситуации, куда сам только что себя загнал. Никакие запреты и внушения не годились и не могли воздействовать на его характер: даже режиссёр, с которым Р. почти всю жизнь работал вместе в театре, оказывался беспомощен и почти не пытался оказывать влияние. К счастью, вышестоящие и курирующие органы слабо разбирались в искусстве, и потому претензий с их стороны практически не возникало, тем более что большая часть их внимания сосредотачивалась на официально зарегистрированных и заверенных экземплярах тех опусов, которые находили доброе внимание и поддержку у режиссёра и потому принимались к постановке: трудно было доказать, что целью импровизаций являлась попытка ухода из-под бдящего ока, а не обычная ошибка или неточность, тем более что магнитофонные записи в данном случае не рассматривались в качестве решающего доказательства.

Что же касается отношений Р. со слабым полом, то ничего удивительного не было в тех многочисленных победах и приключениях, слабые воспоминания о которых и сейчас ещё бороздили умы: гениальному и по-настоящему привлекательному человеку оказалось многое доступно и дозволено, и он не стесняясь использовал свои преимущества, не слишком считаясь с официальной точкой зрения и собственным семейным положением. Началось это – как я уже знал – сразу после первой женитьбы: тогда он только распробовал свободу, но по-настоящему стал раскрываться уже позже. Даже вторая женитьба не образумила его и не заставила даже просто убавить темп, в котором он менял любовниц: одна из них и стала его новой женой. Надо думать, он не слишком скрывал от неё очевидную реальность, потому что второй брак продолжался также не слишком долго: он женился повторно через год после окончания театрального института, когда был молодым начинающим актёром в одном из самых молодых тогда театров города.

Даже лучшие друзья находились в шоке из-за непонятного тогда никому события: некие предвестия той славы, что в конце недолгой жизни всё-таки успела накрыть Р. своим крылом, уже начинали рокотать на горизонте, и во всяком случае посещавшим театр и видевшим будущего кумира была очевидна его великая стезя; когда же в самый разгар великой работы, которая шла всерьёз в нём самом и проявлялась время от времени на сцене, побуждая обратиться к великим примерам и сравнениям, он всё-таки совершил свой никому не понятный шаг – все оказались разочарованы. Пока он ещё не стал любимцем публики, из-за которого во время аншлагов возникали уличные пробки и почти невозможно было добраться домой из-за дежуривших в самых неподходящих местах поклонников и главное поклонниц: он снова жил у родителей, видимо, сумев как-то помириться и восстановить почти прерванные связи, хотя и не всегда по понятным причинам приходил домой ночевать. Он находился ещё в начале пути к вершине; главный режиссёр не доверял пока ему главных ролей, но и второстепенное он делал так, что многие ведущие актёры могли позавидовать новичку, и, надо думать, без сопутствующих интриг дело не обходилось. Во всяком случае далеко не сразу талант Р. начинал находить достойное применение и воплощаться в образы, ставшие классикой поколения: здесь был и весьма своеобразный Хлестаков – вершина всего раннего периода, и пара достаточно значительных ролей в шекспировских пьесах, и кое-что из традиционной русской классики: уже тогда диапазон ролей и образов простирался от лёгкой иронии до тяжелейшего гротеска, включая также большую часть всех жанров и направлений театрального искусства. Многие не понимали Р., считая его всеядным и предсказывая скорый закат карьеры: вот ещё чуть-чуть, и он не выдержит – но он совершенно не хотел считаться с сумрачными прогнозами и поднимался выше и выше, отходя ещё и от тех заученных азбучных истин, на которых был воспитан. Если бы теперь он попался на глазам былым учителям, выпустившим его за двери сначала школы, а потом театрального института, то вполне возможно, что у наставников возникло бы горячее желание забрать соответствующие выпускные документы обратно, но ошибка была уже сделана и никто не мог её исправить: разумеется, кроме соответствующих органов. Вольномыслие, естественно, не принадлежало качествам, считавшимся положительными и требующими поощрения, и вполне естественно, что с приходом Р. в театр за ним установилось негласное наблюдение, по результатам которого можно было предпринять адекватные действия; помимо всего прочего сам театр вместе с его режиссёром также числились в списке негласных подшефных у той же организации, хотя до поры до времени явного нажима и воздействия почему-то на театр и не оказывалось. Возможно, дело заключалось в его популярности и той волне успеха, на которой никому не известная труппа с достаточно молодым руководителем пребывала в течение нескольких лет: волна несла их мимо скал и рифов, пока ещё не выраставших резко на самом пути и не дырявивших не слишком прочные борта. Это оказался самый удачный период, о котором потом во времена наступления трудностей всегда с благоговением вспоминали: спектакли выпускались если и не в срок и не совсем в том окончательном виде, к какому существовало максимальное стремление, то во всяком случае с не очень значительными поправками и купюрами, дававшими возможность понять первоначальный замысел. Р., конечно же, являлся активным участником постановочного процесса, вмешиваясь уже тогда в дела, не относящиеся к его компетенции, хотя пока ещё с ним не очень считались, объясняя излишнюю горячность молодостью и желанием выделиться, показать себя на общем фоне. Что-то здесь было, наверно, справедливо, но никто пока не знал истинных глубочайших возможностей, скрывавшихся внутри Р. и до поры не выходивших наружу: его умение из пустой посредственной пьесы сделать нечто вполне приемлемое и даже иногда достаточно интересное ещё не смогло из-за внешнего сопротивления проявиться в полной мере, и, как и прежде, Р. считался человеком с трудным и вредным характером.

На фоне таких процессов разворачивалась совсем другая жизнь: весь коллектив театра находился в курсе амурных дел самого талантливого из молодых актёров, хотя Р. и не стремился оповещать о своих очередных успехах; друзья и собутыльники – в том числе из театральной среды – делали это намного лучше, чем если бы Р. сам задумал устроить себе рекламу. Их близость с таким человеком отбрасывала и на них тоже часть славы, заставляя как бы поделиться слишком тяжёлым грузом, который великому человеку сложно оказывалось нести в одиночку, но и сам Р. в конце концов не выступал против: отдать часть такой славы он соглашался кому угодно, не являясь ни грязным бабником, ни тривиальным донжуаном. Он был выше и завоёвывал сердца при помощи того же дара, который приносил ему потом любовь миллионов людей, видевших его на сцене и по телевизору: это был дар убеждения и дар любви – самой по себе, независимо от объекта и точки приложения, и там, где у обычного среднего актёра проявлялась лишь более-менее удачная игра, у него возникал ослепительный поток света, истекавший из самых глубин души и делавший воздух и мир вокруг ярким и тёплым. Совершенно естественно, что на тепло – как мотыльки – слетались поклонницы, и требовалось уже как-то упорядочить и наладить отношения, не допуская их превращения в главную помеху жизни и творчеству. Большую часть жизни Р. успешно справлялся с задачей, и только незадолго до конца – когда возникли сложности и трения с последней женой – его положение стало неприятным и двусмысленным: сразу несколько оставленных им бывших любовниц попробовали воспользоваться ситуацией и вернуть Р. снова себе, но у них ничего не вышло: волевые качества, надо признать, у последней жены были развиты достаточно сильно, и в титанической борьбе, разгоревшейся потом, она одолела соперниц и отстояла свои права на уже почти спившегося супруга.

Но это случилось уже почти в самом конце жизни, а до того были бесчисленные похождения, после одного из которых Р. оказался во второй раз пойман и приручён – уже по непонятной причине: о любви, насколько я знал, речь там не шла, и причины, надо думать, выглядели проще и приземлённее. Хотя женитьба мало повлияла на поведение Р.: его свобода не была – как и до того – чем-то ограничена и он вёл прежний образ жизни, кончившийся через два с половиной года разводом и грандиозным скандалом, ставшим даже достоянием неясных сплетен и шушуканий. Судя по всему, вторая жена не смогла долго выдерживать проделки и шалости Р., которыми при других обстоятельствах оказались бы заполнены разделы скандальной хроники в многочисленных печатных изданиях, в данном же случае переживания выпадали на её долю, и, естественно, отравляли и так нелёгкую жизнь. Возможно как раз тогда и проявилась впервые тяжёлая неизлечимая болезнь: года три или четыре она ещё пыталась бороться, но – оставленная и забытая – всё-таки сдалась и тихо умерла, не оставив о себе никакой памяти: я знал только год её рождения и дату смерти и видел почти случайно старую затемнённую фотографию, на которой маленькая толстенькая брюнетка сидела в обнимку с Р. – недолгим мужем и будущей звездой театральной сцены.