«И что же вы хотите сделать?» – «Мы хотим справедливости: чтоб всем поровну было. Это во-первых… Вы знаете, какая у нас зарплата?» – Я помотал головой. – «Для сравнения: уборщица в банке получает больше. И в-третьих: вы ведь не видели, как к нам здесь относятся?» – «Видел.» – «Тем более: такого хамства мы больше терпеть не намерены. И это уже всех их касается!» – Он передохнул. – «А то он, мерзавец такой, что думает? Если он тут главный, то остальные – блохи и должны на задних лапках перед ним скакать? Не будет такого больше: мы не допустим. А не нравится – пускай катит в свой Израиль или где он там жил: нам такие не очень-то нужны, мы других найдём.» – Он остановился. – «То есть по поводу национальности у нас претензий нет: среди них тоже хорошие люди встречаются; но в-общем нам, конечно, нечего терять; зато приобрести мы можем театр. И разве не нам он должен принадлежать, людям, проработавшим здесь по двадцать и тридцать лет?» – «Простите: вы сказали «тридцать лет»: значит вы знали Р.?» – Вопрос оказался, похоже, слишком неожиданным: мужчина застыл, воздев руку в театральном жесте и одновременно хлопая глазами; я ждал его ответа, но, судя по всему, что-то сработало не так, как надо. – «Это провокация! При чём тут Р.? Ага, при помощи Р. он пытается выйти на наши связи!» – «Ничего я не пытаюсь.» – «А ведь он так и не признался, на чьей он стороне. А если его всё-таки подослали…» – Он говорил тихо и как-то уж очень зловеще; наверно, он пытался рассчитать варианты и определить, насколько велика опасность. Остальные тоже зашевелились: кто-то глухо заворчал, пожилая актриса привстала и даже молодые женщины – почти не выражавшие никаких чувств и настроений – напряглись и со злостью и враждебностью уставились на меня. Я на всякий случай тоже поднялся: желательно было иметь достаточную свободу действий. Мужчина всё ещё не мог окончательно на что-то решиться: возможно, мешала недостаточная ясность или во всём была виновата моя безусловная принадлежность к большой и влиятельной газетной корпорации, могущей отомстить в случае чрезвычайных обстоятельств. Но актрису – второго предводителя засевших в тёплой уютной пещере заговорщиков – похоже, не сдерживали такие вещи; она неожиданно поднялась в полный рост и даже как бы нависла над мрачным и тяжёлым скоплением, уже почти бурлящим и не знающим, в какую сторону ему предстоит вылиться: заученным театральным жестом она подняла руку и ткнула полускрюченный грязный палец в меня. – «Так он подосланный! А ну: взять его!» – Несколько человек сразу же вскочили и медленно начали приближаться: мужчины – молодые и постарше – представляли достаточную силу и опасность, и я осторожно стал пятиться к выходу; мужчины остановились, ожидая подтверждения команды или возможной отмены, но я не стал дожидаться новостей: комната оставалась уже позади, и с максимальной быстротой я добежал до последнего препятствия: двери, ведущей в коридор. Погони почему-то не было: когда я открывал дверь, в глубине только со злостью вещал женский голос и в качестве фона ухало и бубнило несколько подголосков: они, видимо, обсуждали ситуацию. Я аккуратно прикрыл дверь и вытер пот со лба: визит в театр немного утомил меня, не принеся пока ничего нового и полезного; слишком уж напряжённое и сложное положение обнаружил я внутри священных и дорогих многим стен, и совершенно не хотелось влезать в междоусобицу на стороне какой-то из групп: пока я не видел в ней абсолютно никакого смысла, и настоящие цели – насколько можно было разобрать по слишком искажённым обрывкам – не имели на самом деле ничего общего с тем, что говорилось вслух: здесь разгоралась драка из-за слишком большого и жирного куска, который ни одна из группировок не в состоянии была проглотить и успешно переварить, и никто не смог бы убедить меня, что хотя бы одна из действующих сторон имеет на это хоть какое-то право.

Я наконец отдышался и передохнул: молча и сосредоточенно я разглядывал обстановку в коридоре спереди и сзади, стараясь предугадать появление назойливого преследователя, загнавшего меня так далеко вглубь театра; знакомство с постоянными обитателями оставило не лучшие впечатления: я словно побывал в тёмной и труднодоступной пещере с первобытными предками человеческого рода, злыми и агрессивными. Мало того что они не оказали мне никакой помощи, но и обычное общение проходило как-то странно: они слишком неадекватно реагировали почти на все мои слова и замечания; я раздумывал, чем следовало бы заняться: подошло уже время обеда, и мне совершенно не хотелось лезть вглубь театра: ещё неизвестно, что меня могло ждать дальше. Оставался путь к сцене, где я смог бы тихо приткнуться и съесть захваченные бутерброды; вряд ли имело смысл просить чью-то помощь и раздражать и так уже слишком издёрганных людей. На всякий случай я оглянулся: нет ли опасности? – и тревога возникла почти из ничего: кто-то брёл по коридору из глубин театра, появившись только что на границе видимости, где свет соприкасался с тенью.

Я постарался слиться со стеной, чтобы мой силуэт не был виден на светлом фоне: такое положение давало преимущество, если, конечно, приближавшийся уже не разглядел меня. Казалось неясно: тот ли это актёр, или из глубоких дебрей на свет выбирается кто-то незнакомый и не представляющий для меня опасности. Второй вариант выглядел предпочтительнее: мне не хотелось продолжать беготню, тем более сейчас, в обеденное время; мужчина не спеша приближался, покачиваясь из стороны в сторону. Амплитуда колебаний отличалась от движения прежнего преследователя, и я постарался рассмотреть лицо, плывущее в тусклом неровном свете. Сначала я увидел тёмные достаточно длинные волосы; ко мне приближался кто-то другой, но для окончательной проверки я решил подождать в укромном месте. Место между двумя шкафами было подходящим: теперь с очень выгодной позиции я имел возможность полностью оценить обстановку. Волны верхнего света всё ярче освещали его, и наконец по совокупности признаков я узнал гостя: ко мне двигался актёр, первым явившийся сегодня в театр.

С большим трудом узнал я его сейчас: на нём сидел новый костюм, но и сам он выглядел иначе: явно протрезвев, он двигался к сцене, где, судя по всему, должна была начаться наконец репетиция. Он совершенно не смотрел вперёд и казался сосредоточенным. Мне не хотелось пугать его, но когда я всё-таки решил выйти на открытое место, он находился всего в пяти или шести метрах: я негромко крикнул, и только потом, когда удивлённый актёр остановился и вперился в пустоту, вышел из широкой тени.

Не сразу, но он всё-таки узнал меня, и пока мы не спеша пробирались к сцене, мне удалось поговорить с ним: моё появление в коридоре он принял достаточно спокойно, хотя и дал совет не углубляться в незнакомые дебри в дальнейшем. – «А что в этом такого плохого?» – «Можно заблудиться. Или на кого-нибудь нарваться.» – Я очень осторожно передал некоторые подробности состоявшихся встреч. – «Вы имели в виду такие неприятности?» – «Может быть.» – Он не захотел развивать тему дальше; видимо, он к чему-то морально готовился, и мне даже не удалось спросить о странном соглядатае: мы уже выбрались в зал, и сразу раздались крики: главный режиссёр снова метал громы и молнии, направленные уже на моего попутчика.

Пока он нехотя поднимался на сцену, отбиваясь от наскоков и устаревших обвинений, мне удалось почти незаметно пробраться в конец зрительного зала: сейчас здесь никого больше не было, и с достаточными удобствами я мог бы устроиться и пообедать. К счастью, я захватил флягу с чаем, и не имело смысла просить помощи у слишком занятых сотрудников театра: судя по беготне на сцене, приближался пик активности, и я мог только помешать тому, что сейчас готовилось прямо перед глазами.

Я разложил завтрак на соседнем кресле: для этого пришлось специально устраивать сумку и аккуратно раскладывать рядом всё захваченное из дома. На газету я положил несколько бутербродов и два яблока, освобождённых от обёртки, а также литровую ёмкость с чаем; на всякий случай я посматривал по сторонам, опасаясь подозрительной навязчивости странного субъекта, но сейчас его здесь не было: он, скорее всего, скрывался где-то в дебрях театра.

Когда я уже заканчивал обед, суета на сцене резко оборвалась: я не слишком внимательно следил за конкретными лицами, занимавшимися не всегда понятными делами, и не сразу смог понять последовательность происходящего: сопровождавший меня актёр, самоуглублённо вышагивавший у задника сцены, оказался вызван на середину сцены, где уже ждали начала репетиции две актрисы – совсем молодая и постарше. Остальные куда-то исчезли: они, видимо, получили нужные указания, и наверняка теперь должна была начаться долгожданная репетиция.

Безусловно, это так и было: режиссёр спустился в зал и добрался до середины второго ряда; такое местоположение обеспечивало наилучший обзор и возможности для контроля, и одновременно актёры оставались в пределах досягаемости: он спокойно мог в случае нужды докричаться и прервать вызывающее неудовольствие. Он удобно устроился и дал команду: актриса постарше отошла вглубь сцены, и остались двое – актёр и совсем молодая девушка – заспорившие и начавшие слишком активно жестикулировать.

Я подумал, что они занимаются выяснением каких-то отношений, недоговорённых и недовыясненных, но нет: судя по реакции режиссёра, началась уже пьеса; я не мог разобрать большую часть слов, но и то, что я слышал и мог понять, выглядело очень странно и неожиданно: речь шла о каких-то мертвецах, тревожащих и не дающих спать спокойно, хотя, возможно, я не слишком ясно понимал смысл происходящего. В противном случае всё это можно было посчитать бредом после принятия достаточно приличной дозы; вполне возможно – так оно и было – потому что через несколько минут из глубины появилась вторая актриса, и они забормотали уже в три голоса. Мне стало их даже немного жалко: так страдальчески выглядели их лица; однако судя по реакциям режиссёра, всё шло пока нормально: он иногда кивал головой и несколько раз взмахнул руками, заставляя подопечных чуть ли не входить в экстаз. Голоса он пока не подавал, что казалось хорошим признаком: пока они справлялись с заданием, хотя лично у меня прогоняемая сцена вызывала не самые лучшие ощущения: всё это выглядело натужно и неестественно, они пыжились и надрывали себе и предполагаемым зрителям сердце, нагромождая одну нелепость на другую и выдавая их за что-то важное и существенное.

Насколько я понимал, всё двигалось по плану, и я даже притерпелся к тому, что происходило на сцене и не слишком уже возмущался: я почти успокоился в ожидании, когда представление подойдёт к завершению и можно будет остаться наедине с режиссёром – моей главной надеждой. Я покончил с обедом и не следил так внимательно за сценой: в зрительном зале откуда-то появилась сначала одна женщина, а потом другая, и часть внимания я перенёс на происходящее поблизости. Они явно не принадлежали к обслуживающему персоналу, и скорее всего я пока не встречал их здесь: устроившись в четвёртом ряду, они вроде бы следили за репетицией, одновременно шурша какими-то бумагами. Скорее всего, они были актрисами; режиссёр заметил их и только кивнул; надо думать, они тоже принимали участие в спектакле и занимались разучиванием ролей, что являлось долгим и непростым занятием.