Как раз здесь всё выглядело понятно и вполне объяснимо: сильный режиссёр и молодая красивая, только что пришедшая в театр актриса вполне могли оказаться в столь двусмысленном положении: отягощённые семьями, они – вполне возможно – и поддались увлечению, заставившему забыть официальный долг и обязательства, что, видимо, имело достаточно продолжительную историю; почему-то они так и не решились изменить внешнюю сторону событий, и – развиваясь и постепенно угасая – их связь пришла наконец к полному и окончательному разрыву: возможно даже, накануне отъезда режиссёра из страны. Теперь же они стали врагами, и врагами – судя по увиденному на сборище в глубине театра – яростными и беспощадными: во всяком случае это можно было утверждать о бывшей кинозвезде, не удовлетворённой возникшим противостоянием и создавшей свою собственную армию: именно так я понял немного грязные намёки и подсказки директора театра.

Сзади всё выглядело спокойно, и теперь я обернулся и оглядел оставшееся пространство: вроде бы и здесь не было ни души, и во всяком случае странного преследователя я не обнаружил: где-то совсем далеко бубнили голоса, и больше присутствие посторонних не ощущалось. Я сделал несколько шагов: передо мной находился второй коридор, куда мне и следовало завернуть с самого начала. Как и в первом случае, двери виднелись только в самой глубине, и я не спеша пошёл вперёд, стараясь заранее определить, какая из дверей мне подходит.

Я старался не шуметь напрасно: вполне возможно, что мне удалось бы определить курс движения по звукам, исходившим из разных мест, и во всяком случае для выполнения задачи я должен был держать себя аккуратно и осторожно. Столь удачно обойдённые опасности позволяли надеяться на благополучное завершение данной миссии: только теперь я не имел права уйти с голыми руками, поскольку уж здесь-то меня просто обязан был ждать серьёзный урожай.

И всё-таки – добравшись почти до конца – я обернулся: сосущее предчувствие не обмануло меня, и сквозь щели в декорации я снова увидел знакомый силуэт: он так и не бросил своего странного занятия и следил, видимо, за каждым моим шагом и движением в этом тугом и скрученном от борьбы и ненависти пространстве.

Мне совершенно не хотелось снова – в который раз – объясняться с ним; теперь я двигался уже намного быстрее: уткнувшись в центральную дверь, я посмотрел на таблички; «глав.реж.» значилось справа, и я аккуратно и настойчиво постучался и почти сразу открыл дверь.

Теперь я был временно спасён; стоя уже за прихлопнутой плотно дверью, я торопливо просил прощения у удивлённого художественного руководителя: полулёжа на диване он приоткрыл рот и совершенно растерянно хлопал глазами. Я даже подумал, что он не в себе или, может, ему плохо: это был совершенно другой человек, не имеющий ничего единого с грозой и пугалом театра, постоянно испускающим агрессивные и хищные токи: два глаза за толстыми линзами очков с настороженностью и боязнью вглядывались в незваного и нежелательного гостя, сильно моргая и рыская по сторонам. Я подумал, что режиссёр просто не узнал меня: после нервной и выматывающей репетиции он вполне мог оказаться в таком подавленном состоянии. Тогда я снова представился: вполне возможно, что гости – подобные обнаруженному у директора театра – тревожили также и режиссёра, и лучше было сразу успокоить его. Но почему-то до конца это не удалось: хозяин кабинета наоборот скрючился и прижался боком к продавленной спинке дивана, уставившись полными страха глазами в пугающую пустоту.

Я не знал, что он представлял себе теперь, сидя в такой неудобной позе: вполне вероятно, он переживал страхи перед будущим провалом – закономерным следствием всего происходящего на репетициях; но не исключался и другой вариант: как активный участник междоусобицы он наверняка учитывал разные возможности, в том числе и самые сложные и драматичные, и нежданные визиты незнакомцев вполне могли вписываться в общую схему военных действий: скорее всего он трясся теперь в ожидании грозных посланников, не зная, что в таком случае он сможет предпринять.

Я всё-таки решился и сделал первый шаг. – «Извините, Илья Николаевич, если я вас случайно напугал: разве вы не помните, что назначили сегодня утром встречу?» – Медленно и тяжело какие-то изменения наконец стали совершаться с моим собеседником: он как бы отмёрз изнутри, избавляясь постепенно от душной волны страха, захватившей его первоначально. – «Вы кто?» – Он ещё не окончательно пришёл в себя. – «Разве вы не узнали? Я журналист.» – Мне казалось, что я полностью успокоил его, но почему-то он снова ощетинился как большой колючий ёжик, выставив плотный заслон длинных игл. – «Я вам не верю: какой ещё такой журналист? не надо мне журналистов. Разве я просил?» – Он отодвинулся ещё дальше, почти к дальнему краю. Я был потрясён: он не узнавал меня, но кроме того обнаружилась ещё неприятность: явно маниакально-бредовое состояние, в котором он пребывал, совершенно не соответствовало образу известного режиссёра; непонятно было: почему же никто до сих пор не распознал диагноза и не принял соответствующих мер, включая – безусловно – длительное лечение в подходящих условиях. Сидя в странной неудобной позе, он зыркал по сторонам, разбрасывая вокруг подозрительные взгляды, иногда упираясь в мою фигуру; я всё ещё стоял перед дверью; но хотя бы здесь я решил добиться чего-то существенного; пододвинув стул поближе, я уселся прямо перед собеседником, и ему пришлось как-то отреагировать. – «Вы ещё здесь? Вы зачем это?..» – Я решил не отвечать на странный вопрос; но молчать было тоже неудобно. – «Извините, если я вас напугал: мы ведь с вами встречались: на проходной; и вы обещали помощь и содействие.» – Наконец он уставился прямо на меня: суровые морщины начали постепенно разглаживаться; судя по всему, он приходил в норму, и уже по-другому выглядел со стороны: он сел почти прямо и даже оторвал спину от такой надёжной опоры. Взгляд стал осмысленнее, и гораздо меньше тревоги чувствовал я теперь: видимо, он начал узнавать меня.

Но процессу, похоже, что-то заметно мешало: следующие мои вопросы как бы пролетели мимо, не задев его слуха и внимания, и даже то, что я находился прямо напротив, не смогло помочь: пришибленно и сжато он следил за мной, почти не двигаясь и не реагируя; дрожало только правое веко, нервно пульсируя и отбивая скачущий ритм. Однако у меня не оставалось времени на долгие разбирательства: насколько я понимал, совсем уже скоро ему предстояло идти на сцену, и я решился помочь ему: налив из чайника половину стоявшей здесь же кружки, я сунул её режиссёру прямо в руку, и ему невольно пришлось оттаять. Он медленно отхлебнул: похоже, теперь он всё-таки приходил в норму, выбираясь из своего странного призрачного мира.

«Ну так что: насчёт нашего дела?» – «Я понял: вы журналист.» – Голос звучал тихо и неуверенно, но это уже были слова осознающего ситуацию человека; он распрямился ещё больше и сел почти ровно, допивая коричневую жидкость. – «Я надеюсь, вы не забыли и об остальном: мне хотелось бы услышать кое-что об Р.: он ведь был вашим лучшим актёром, и – насколько мне известно – почти другом?» – Вопрос повис в воздухе: несмотря на полную очевидность режиссёр никак не отреагировал, застыв и почти замерев; я подумал, что он снова впал в спячку, но я оказался неправ. – «А зачем вам это?» – Теперь маленькие глазки уже с подозрением уставились на меня: видимо, он не был таким уж слабым и беззащитным, и всё предыдущее стало лишь отвлекающим маневром, позволяющим маленькому беззащитному зверьку уйти от возможной опасности. Почти наверняка так оно и было: состояние транса никак не сочеталось с комком энергии и злости, бушевавшим совсем недавно на сцене, и никто не смог бы поверить в искренность подобного превращения.