Лидия Алексеевна приподнялась с тахты, вытирая скомканным платком покрасневшее от слез лицо.

— Ну, вот так-то лучше, — сказал Жмуркин со вздохом. — А теперь вам не пора ли домой, Лидии Алексеевна? Как бы вас не спохватились.

Лидия Алексеевна встала, двигаясь мимо Жмуркина с потупленными глазами.

— Так как же, Лидия Алексеевна, — говорил тот ей, — будете ли вы хотя бы думать относительно всего мною изложенного? Помните-с, что, в случае удовлетворительного ответа, я полную гарантию вашим приключениям обеспечиваю!

— Буду, — односложно проговорила Лидия Алексеевна с порога и, схватившись за виски, она простонала: — Поганая, поганая, поганая! — Она всхлипнула всей грудью.

— Вы дверку не запирайте, — сказал ей вдогонку Жмуркин, — у меня свой собственный ключ есть.

Лидия Алексеевна исчезла за дверью. Жмуркин потушил свечу и вышел на воздух, тотчас же заперев за собою дверь.

И долго, тяжело прислонясь к каменной стене теплицы, он смотрел вслед за удалявшейся женщиной, не спуская с нее внезапно опечалившегося взора. Вот она показалась на скате холма, вот мелькнула в опушке, вот исчезла и появилась снова. И снова исчезла, словно растаяв.

Кругом было тихо; лес не шевелился. Безмолвная ночь горела над землею; близко монотонно циркала какая-то птица, словно жаловалась на что-то горестно и без надежды на лучшее.

Жмуркин все стоял и глядел.

На другой день после этого свидания с Жмуркиным Лидия Алексеевна сидела у себя в саду с сестрой Елисея Аркадьевича, Анфисой Аркадьевной, пятидесятилетней вдовой, толстой, румяной и весьма добродушной на вид. Анфиса Аркадьевна варила из крыжовника варенье, а Лидия Алексеевна читала ей вслух, примостившись рядом, под тенью развесистых лип, на низенькой скамеечке. В саду было прохладно. Солнце близилось уже к западу, и нарядный полукруг цветника благоухал перед балконом сильнее. Круглые пятнышки света бегали по песку аллей, словно летали друг за дружкой, как мотыльки.

Лидия Алексеевна милым певучим голоском читала:

— «Катрина де-Барберис целый час неподвижно сидела, притаив дыхание. С своей веранды она хорошо видела пламенные объятия Виталя и Дорис, укрывшихся под тенью каштанов. И она думала: последняя пастушка не лишена земных радостей, а ей даже нельзя и мечтать о них...»

— Постой, постой, — перебила ее Анфиса Аркадьевна, деловито размешивая ложкой темно-зеленую гущу крутившегося в пене крыжовника. — Постой, постой. Я что-то все перепутала! — Она повернула к Лидии Алексеевне свое круглое и румяное лицо, с толстыми полукругами бровей, словно наведенных чернилами.

Брови, рот и подбородок были у нее совершенно в одном стиле, в форме правильных полукругов.

— Постой! — повторила она. — Это что же еще за Виталь? Откуда он?

— Это просто поселянин, — сказала Лидия Алексеевна.

— А Дорис?

— А Дорис — молодая пастушка с берегов Гаронны.

— Так зачем же они тут?

— Так; не зачем, а просто так. Катрина де-Барберис видит, как они целуются...

— И что же, ей завидно, что ли?

— Нет, не завидно, а просто грустно. Мужа своего она не любит. А кого любит, с тем видеться нельзя. Вот ей и грустно. Разве это не понятно?

Лидия Алексеевна положила книгу на траву и словно задумалась. В простом сарпинковом платье она казалась теперь совсем девочкой.

— Постой, — проговорила Анфиса Аркадьевна, — ты лучше вот что, голуба, расскажи ты лучше мне все с самого начала, да покороче. А то у меня все что-то путаться начинает. Дорис, Барбарис — все спуталось.

Лидия Алексеевна слабо улыбнулась.

— Это все очень просто, — сказала она. — Катрина де-Барберис — жена генерального прокурора. Она молодая, а он старик. И она влюбилась в Лафреньера, которого она видела в Фреквильском парке.

— Постой, постой! Этот, как его, Лафре, — кто же он такой?

— Лафреньер — блестящий капитан.

— Это, стало быть, гусар?

Лидия Алексеевна досадливо пожала плечом.

— Нет, вы все спутали. Гусара здесь нет, а есть Гуссар. Два эс! Гуссар! И это не капитан, а священник. Аббат по-ихнему.

— Это гусар-то священник?

— Ну, да. Фамилия священника — Гуссар. Два эс!

— Это все равно, — проговорила Анфиса Аркадьевна, — сколько ты этих самых эсов ни напихай, а все гусар — гусаром и будет, и священнику быть гусаром стыдно! Вот то-то и есть, — добавила она поучительно, — сразу же и видно, что все это любовное дело-то не в христианской державе завязывается, потому что в христианской державе у священников и фамелии настоящие: Благовещенский, Крестопоклонский, Предтеченский. А вот у одного учителя в Сердобольске, — вдруг изменила она свой поучительный тон в дружелюбно-ласковый, — тоже очень хорошая фамелия была: Тититипетов. Я вот только теперь хорошенько не помню, сколько раз это самое «ти-ти» перед «петовым» нужно было сказать. Не то три, не то четыре. Под эту фамелию даже можно кур манить. Тититипетов! Правда, можно? Да что ты, голуба, сегодня зеленая какая? — вдруг сказала она, и черные полукруги ее бровей ушли высоко на лоб.

Лидия Алексеевна вдруг простонала, точно от внезапной боли, порывисто приподнялась со своей скамеечки и, заложив руки назад, заходила по песку аллеи, тут же, в двух шагах от Анфисы Аркадьевны. Золотые пятнышки света запрыгали по ее лицу.

— Эхе-хе-хе, голуба! — вздохнула Анфиса Аркадьевна, и все полукруги ее лица как-то сдвинулись, придав ему выражение грусти. — Эхе-хе! И у тебя, видно, горе, голуба, как вот у этой у самой Катерины Барбарис. Видно, и в христианских державах, и не в христианских, — говорила она в задумчивости и нараспев, — видно, везде для бабьего сословия уставы все одни и те же. Тащат тебя нашу сестру под венец с арканом на шее, как овцу под ножик, а в случае чего, Боже упаси, — кулаком в зубы. Такая! Сякая! Немазанная! — выкрикивала Анфиса Аркадьевна, словно подражая ругающемуся. — Не такая и не сякая, — снова заговорила она вдумчиво, — а самая настоящая человеческая душа. Хо-о-рошая душа! И не ей стыдно, а вам. Кто вот с арканом-то на шее волок. Эх, доля бабья! — вдруг добавила она, размешивая ложкой крутившуюся в медном тазу ягодную гущу, и из-под полукруга ее брови внезапно упала в таз слеза.