Она умолкла. Лидия Алексеевна все так же ходила взад и вперед по аллее, делая при каждом повороте резкое движение, точно как бы отмахиваясь им от мучений. Так порою расхаживают тяжко страдающие физической болью.

— Да, — снова заговорила Анфиса Аркадьевна со вздохом, — так вот и тебя, голубу, на этом самом аркане волокли. Ведь Елисей Аркадьевич, хотя он и брат мне родной, а все-таки подлец он и негодяи. Это я ему и в глаза и за глаза скажу. Положим, в глаза не скажу, — добавила она через мгновенье, — и ты ему, голуба, этого не передавай, а за глаза скажу смело, что, дескать, ты подлец и негодяй! Ведь он, — заговорила она снова, ополоснув в воде ложку, — этот самый Елисей Аркадьевич тебя за десять тысяч купил. Прямо-таки купил! Твой батюшка, Алексей Moисеич, ему на десять тысяч векселей надавал, а он, Елисей Аркадьевич-то, на помолвке вашей от этих векселей сигары раскуривал. И сам раскуривал, и гостям давал. Не угодно ли, дескать, от тысячного векселька раскурить? Может быть, дескать, табачок-то от этого повкуснее будет. Эхе-хе! — снова вздохнула она и вдруг вскрикнула: — Батюшки! Грех великий! А ведь у меня крыжовник-то через край хлещет! А в кого влюблена эта рыженькая-то? — спросила она вдруг Лидию Алексеевну после долгого молчания, кое-как усмирив бушевавшую гущу. — В кого влюблена рыженькая? Сестра Барбарисовой? У нее еще названье на мой любимый соус похоже? Рыженькая в кого?

— Флоранс? — переспросила Лидия Алексеевна отрывисто. Она все так же расхаживала по аллее, с резкими движениями на поворотах, заложив за спину руки. — Флоранс влюблена в Мальверина, бедного молодого адвоката, который живет в доме графини дю-Марти, у церкви святого Филиппа. Сестрица! — вдруг вскрикнула она жалобно, громко и протяжно всхлипнув всей грудью.

Анфиса Аркадьевна, торопливо ковыляя с боку на бок, побежала к ней. Она беспорядочно взмахнула руками, словно собираясь лететь, и все полукруги ее широкого лица моргали.

— Ах, батюшки! — повторяла она сокрушенно. — Ах, голуба! Ах, батюшки! Святители-угодники! Архистратизи-заступники!

Лидия Алексеевна сидела на песке аллеи, с истеричными движениями рвала на себе волосы и исступленно выкрикивала:

— Умру, а этого не будет! Умру, а этого не будет!

Весь следующий день до самого вечера она пролежала в постели, а вечером она сидела на крылечке своего дома вместе с Анфисой Аркадьевной, бледная и задумчивая. На ее плечи была накинута длинная и тяжелая шаль, окутывавшая ее всю до самых пят. Но, несмотря на это, она точно зябла, и ее плечи порою вздрагивали. А Анфиса Аркадьевна добродушно поглядывала на нее и нараспев говорила:

— Если даже у тебя и есть, голуба, какие свои дела от Елисея Аркадьевича, все же убиваться тебе не след. Что делать, — всякое бывает. Весело тебе — веселись, а тяжко — почитай святое писание. Большую пользу больная душа в святом писании находит, — говорила она поучительно. — Мой покойный батюшка большой руки бабник и кутило-мученик был, а когда матушка его в том упрекала, то он, бывало, каждый раз говаривал: «Чем я вам не отец семейства! Святой Анастасий антиохийский пишет: кто не знаком с священным и писанием, тот не годится быть отцом семейства! Так видишь — только тот!» Это батюшка-то говорил. «А я, говорит, очень даже знаком! Так стало быть, говорит, в отцы семейства вполне даже гожусь». Так вот видишь, — говорила Анфиса Аркадьевна, — старые люди и то вон какое мнение имели, а уж им поверить можно! А думаешь, — вдруг спросила она, — что эта самая Катерина. Барбарис-то не утешится? Э-э, голуба, — она покачала головой — как еще утешится-то, и опять с этим Лафре целоваться будет!

— С капитаном Лафреньером? — переспросила ее Лидия Алексеевна словно деревянным голосом.

— Ну, хоть с капитаном!

— Как же она с ним целоваться будет, — проговорила Лидия Алексеевна тем же безучастным голосом, — если его в пятнадцатой главе убили!

— Убили, ах, батюшки! — Анфиса Аркадьевна всплеснула руками. — Стало быть, я это место опять проспала, — говорила она с сожалением, — я ведь думала, он живехонек! Кто же это его, голуба, убил-то?

— Мальверин.

— Ах, батюшки! — снова воскликнула Анфиса Аркадьевна, всплеснув руками. — Это адвокат-то? Вот негодяй-то! Вот подлец! Ну, будет, будет! — вдруг заговорила она ласково, видя, что Лидию Алексеевну точно всю извернуло.

Она прижала ее к себе, повторяя:

— Будет, голуба, будет, хорошая, будет тебе! Эхе-хе...

Тихохонько покачивая ее, словно ребенка, она замурлыкала на мотив колыбельной песенки:

— Ну, будет, будет! — повторила она ласково.

Лидия Алексеевна плакала, прижимаясь к ней лицом.

Три дня, данных Жмуркиным Лидии Алексеевне на размышление, уже истекали. Однако, Жмуркин не волновался; он был уверен, что Лидия Алексеевна вот-вот придет к ним в усадьбу, якобы в гости к Анне Павловне, и ответит ему так или иначе. Нужно только постараться перехватить ее где-нибудь хоть на одно мгновение. И вот, поджидая ее, он слонялся, в семь часов вечера, у крыльца кухни, беседуя с Флегонтом; тот сидел тут же, на ступенях крыльца, с папиросой в зубах. Ясный солнечный день заливал весь широкий двор усадьбы потоками веселого света, и окна дома ослепительно сверкали. Хребты холмов точно испускали свет.

Жмуркин похаживал мимо Флегонта, поглядывая в то же время на ворота усадьбы, и говорил:

— На всем земном шаре только один закон и есть: что тебе в рот попало — ешь! Вот это закон какой! — Он сердито усмехнулся.

Флегонт усмехнулся тоже.

— А если, например сказать, муха попадет? Так ее тоже есть? Ведь от нее не ровен час и стошнить может. — Он снова засмеялся. — Вот, стало быть, не все есть можно, что в рот попадает, — добавил он.

— Не о мухах тут речь, — отвечал Жмуркин сердито, — несъедобное не едят, это уж конечно. Тут и разговаривать нечего.