Леночка уже жалеет, что сама открыла дверь и приняла гостя. Впрочем, папочка, может быть, будет доволен. Ему тоже скучно. Повела гостя к отцу, и батюшка грузно топал следом за нею тяжелыми рыжими сапогами на высоких подборах. От фиолетовой рясы пахло затхлым.

— Папочка, к тебе...

Начальник, весь взъерошенный, поднялся с постели и сунул гостю руку, глядя куда-то в бок. Батюшка пожал руку обстоятельно, не спеша, и так же обстоятельно сел.

— Нездоровится? Это не иначе, как от переутомления. Вы бы валерьяновых приняли.

Начальник плотно запахнулся полами халата, продолжая смотреть на батюшку искоса и явно враждебно. Этого посещения он очень боялся после всех событий минувшей ночи. У батюшки душа как дубленая кожа на его сапогах. Поэтому он без всякой подготовки может ляпнуть такое...

— Леночка, — торопливо выговорил начальник. — Распорядись самоваром!

Когда дочь вышла из кабинета, плотно припер за нею дверь и, наклонившись над батюшкой, зашептал ему о чем-то очень горячо и убедительно. Незавязанный пояс с кисточками на концах волочился и дергался за его халатом, как хвост у опереточного черта. Батюшка кивал головой и крякал в ладонь.

Леночка довольна, что нашлось все-таки для нее достаточно приятное дело. Сама разостлала и расправила скатерть, прибавила в сухарницу свежего печенья. Потом наложила в вазочки варенья двух сортов и от каждого попробовала по ложечке. Подумала немного и спрятала вазочку с лесной земляникой обратно в буфет. Хватит попу и одного вишневого. Он противный и волосы у него масляные. Наверное лампадным маслом мажется по праздникам перед обедней.

К чаю начальник вышел уже не в халате, а в домашней тужурке. Он немножко стеснялся дочери и в ее присутствии невольно подтягивался. А батюшка казался ему сегодня каким-то особенно грязным и неряшливым. Начальник уныло смотрел на его жидкие волосы, которые обвисли тонкими сосульками над мясистыми ушами, на запятнанную и выцветшую рясу, на криво надетый потускневший крест. Удивлялся самому себе, — как это он мог много лет подряд дружить с таким человеком. И, принимая из рук дочери свой серебряный с вензелем подстаканник, твердо решил ввести попа в более тесные границы.

А батюшка был, как всегда, весел и доволен, звучно прихлебывал чай и с аппетитом уничтожал варенье и пирожное. На усах и в бороде налипли сахарные крошки.

— Так-то вот время летит! — говорил батюшка. — Глядишь, и моя дура епархиалка в невесты выскочит.

— Моя не дура! — хмуро отрезал начальник. И, хотя в этом ответе не было ничего особенно смешного или остроумного, батюшка откинулся назад и залился крепким и раскатистым хохотом. Леночка совсем обиделась. Больно закусила губу и сидела за самоваром, надутая и красная.

Батюшка перестал хохотать, отдышался. Принялся рассказывать, как он сам в молодости тоже был совсем глуп, а потом поумнел. Благодаря своей молодой глупости, даже жил с попадьей совсем бедно, по-нищенски, потому что стеснялся брать за требы. А когда поумнел, сейчас же сумел перевестись в городской приход и стал жить совсем иначе.

— Но разбогатеть уже не мог. До сей поры почти с хлеба на квас перебиваюсь. Вот еще тюремная служба немножко поддерживает, хотя жалованье и идет совсем ничтожное.

— По трудам и жалованье! — сказал начальник. — Обязанности-то у вас самые пустые. Отслужил обедню в праздник да раз пять в году мертвого отпел, — вот и все.

Батюшка отхлебнул из свежего стакана и покачал головой.

— Не скажите. Конечно, ваши труды с моими не сравнятся, но все же, — и особенно при нынешнем времени.

У начальника сделались совсем круглые глаза, и нога сама собою потянулась под столом, чтобы задеть батюшкин сапог, но батюшка сидел слишком далеко, а так как был занят чаем, то и на круглые глаза не обратил внимания.

— Если бы не было в этом моей прямой обязанности, то я на такие неприятности даже и за двадцать пять рублей не пошел бы! И если разбираться по справедливости, то подобным людям, выродкам человеческим, даже и в христианском утешении следовало бы отказывать. Все равно народ нераскаянный и уготованный аду. И духовному лицу просто даже неприлично отбывать обязанность, благодаря которой можно попасть в унизительное положение.

— У вас, кажется, варенья нет больше! — старался начальник мирным путем переменить тему разговора. — Леночка, положи...

— Очень благодарен, но уже больше не хочется! — отклонил батюшка Леночкины услуги. — Так вот, я и думаю, нельзя ли исходатайствовать, чтобы совсем избавить меня от этой ночной службы, если только не последует со стороны осужденного соответственной просьбы.

Начальник украдкой взглянул на Леночку и нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. Он чувствовал, что та скверная тайна, которую до сих пор ему удавалось хранить от дочери так успешно, может вдруг раскрыться благодаря батюшкиной болтовне, — и тогда, пожалуй, произойдет неприятность еще худшая, чем вся ночная история. И сейчас опять пришло ему в голову то же самое, о чем он думал уже не раз: что лучше, пожалуй, было бы не таиться и не лгать, а просто и откровенно изложить Леночке всю правду.