Он ненавидел этого желтого, костистого старика и в то же время боялся его, как боятся какой-нибудь вредной козявки. И было обидно, что желтый старик часто принимает совсем не соответствующую ему роль, — а начальник терпит это и даже, как будто, сознательно уступает первенство.

Если выйдет в отставку, то помощника, пожалуй, назначат на его место. Или, если оправдается предчувствие и придет смерть...

Начальник лег, не раздеваясь, закутал ноги одеялом. По вечерам теперь часто знобило, и ногти на руках синели, как будто не всему телу хватало крови.

«Заленилось сердце! Столько лет честно работало и вдруг заленилось».

Он подумал о тех, кого считал непосредственными виновниками своей болезни, и прошептал злобно:

— Проклятые!

Пришла Леночка пожелать спокойной ночи, — уже в ночной кофточке и с заплетенными в косу волосами. Обняла начальника, и на него пахнуло легкими духами, теплым женским телом. Начальник поцеловал дочь в лоб и в щеку, перекрестил ее медленным, аккуратным крестом.

— Спи спокойно, деточка... Немножко устала сегодня?

Леночка посмотрела с недоумением. Давно уже она не чувствовала себя такой бодрой и сильной, как сейчас. Догадалась, что отец, конечно, судит по себе, — а он за последнее время сделался такой слабый. Ему отдохнуть пора.

— Ты что же еще не разделся, папочка? Ведь поздно уже.

— Это я так... Вот, разденусь скоро. Ты иди себе! Спать пора.

С неестественной торопливостью выпроваживал Леночку, из комнаты, даже слегка подталкивал ее в спину, чтобы ушла поскорее. Но Леночка заупрямилась, ловким и быстрым, как змейка, движением вывернулась из рук отца, сама обеими руками взяла его за голову.

— Папка, ты хандришь что-то... Сейчас же раздевайся и ложись! Слышишь? А то я сама тебя раздену, сяду у твоей постели и буду баюкать. Баю-баюшки-баю, колотушек надаю! Колотушек двадцать пять, будет папка крепко спать!

— Ну, ну! — недовольно отстранился начальник. — Довольно, Леночка... Пошутила и довольно.

— Серди-итый!

Леночка надула губы.

— С тобой ни о чем говорить нельзя. Второй час ночи, а ты еще в тужурке. Как будто в гости собираешься!

Она ушла к себе в розовую комнатку обиженная, прибавила огня в лампе и села за письменный столик. Раскрыла бювар. Там скопилось уже несколько начатых писем. Но Леночка небрежно отодвинула их в сторону, достала из запертого на замок отделения тетрадь с надписью «Дневник». В институте она условилась с двумя подругами записывать все свои сердечные переживания и потом обмениваться впечатлениями. Леночка пробовала сначала осуществлять это условие посредством писем, — но такой путь оказался слишком тяжелым и мешкотным. Дневник лучше, — и то, что напишешь в нем, останется дома и потом, много лет спустя, можно будет все перечитать самой.

Каждый вечер голова переполнялась переживаниями минувшего дня, но обычная лень и усталость побеждали, и дневник очень медленно подвигался вперед.

Сегодня все тело еще сладко дрожало от нового истомного чувства, и в ушах еще звучал ласковый голос.

Леночка писала быстро, не отрываясь, и к простой будничной правде невольно примешивалась тонкая дымка обмана, едва осязаемая, но придававшая всему новые краски, смягчавшая контуры, И верила этому невольному праздничному обману больше, чем правде.

Только когда онемели пальцы и мурашки побежали от плеча к локтю, бросила она перо, потянулась, закинув руки за голову. Закрыв глаза, она хотела представить себе лицо студента — и вдруг увидела его так ясно, что торопливо выпрямилась и запахнула кофточку.

Конечно, она любит его, но этого... этого она никогда не допустит. И он не посмеет настаивать. Думала так, но почувствовала уже час, когда отдастся ему вся, стыдливая, но благодарная.

В комнате было душно, слишком пахло духами. Леночка разделась, зажгла вместо лампы розовый ночник и, осторожно ступая босыми ногами, которые щекотала мохнатая ткань ковра, слегка приоткрыла дверь. Так будет все-таки легче дышать.

Легла в постель, закрылась было до самых плеч одеялом, но сейчас же сбросила его почти с отвращением. Тело горело огнем, искало прохлады. Мятежные мысли никак не укладывались в голове, и сон бежал прочь.

Было тихо-тихо. Далеко в городе, на колокольне старого собора, начали бить часы, и каждый удар их боя, совсем неслышного в дневной сутолоке, доходил теперь до Леночкина слуха отчетливый и чистый.

Едва замолк отзвук последнего удара, как что-то заскрипело совсем близко, как будто передвигалось тяжелое и мягкое по рассохшимся доскам паркета. У Леночки захватило дыхание. Она торопливо натянула на себя одеяло, вся съежилась и широко открытыми глазами смотрела в темную щель двери.

Скрип приближался, вот уже дошел до самой двери. Кто-то даже тронул слегка дверную ручку, и она заметно шевельнулась. Темная щель сделалась уже.

Леночка хотела закричать, позвать отца, но в этот момент ее поразила новая догадка.

Натянула одеяло еще выше, на самую голову, ничего не хотела больше слышать, — но слышала, как в прихожей неосторожно щелкнул замок, потом мягко хлопнула обитая клеенкой входная дверь.

Неужели опять? Не может быть! Не должно быть, чтобы именно сегодня.