Шрифт:
Прижимала руки к груди, нежно и целомудренно ласкала самое себя, свое тело, эту сокровищницу переживаний, едва развернувшийся цветок.
— Люблю!
Дошла до последней страницы, до последней строки, оборванной на половине. Здесь пока прервалась золотая нить. Но нет, пусть она тянется дальше!
Там, недалеко, — там ужас, но ведь этого не исправить. Она узнала случайно. Могла не знать.
Не хочет знать!
Почудился шорох: как будто несколько человек идут по лестнице. Поцеловала милые строки о милом, задула лампу. Лежала в постели, накрывшись с головой одеялом, в трепете страсти и в трепете ужаса, упорно, настойчиво повторяла слова любви, чтобы прогнать жестокие образы.
Нет, нет! Она не хочет знать. И забудет.
XXIII
Телеграфист и человек без имени остались последними.
Бродяга держался бодро, только глаза слишком глубоко ввалились и ярко блестели. Поправил повязку на больной ноге и, упираясь рукой в стену, попробовал, может ли стоять. Было больно, очень больно: как будто вся нижняя половина тела опущена в расплавленный свинец, — но терпеть можно. Взглянул на телеграфиста.
— Вот и мы... В путь дорогу!
Телеграфист чувствовал себя легким, высоким, сильным. Было очень тяжело, когда первым повели Жамочку, но потом пришел странный, утоляющий покой, прогнал ненужный ужас. И теперь телеграфист, собирая что-то в темном углу, приветливо и мирно улыбался в ответ бродяге.
— Так и лучше, дорогой, гораздо лучше! Ведь все равно, жить нельзя. Нельзя жить. Мы и уйдем.
— Да я ничего. Терплю. Вот разве перед самой… Уж вы поддержите тогда. Шепните какое-нибудь словечко. Потому что все-таки привык я к жизни-то... Но это ничего. Терплю.
В опустевшем коридоре с распахнутыми настежь дверями камер особенно гулко отозвались шаги пришедших за последними. Вздрагивали седые бакенбарды помощника Семена Ивановича, прятался за его спину толстый, изнуренный одышкой, начальник. Тускло и сурово поблескивали штыки.
— Готовы, готовы! — заторопился телеграфист. Взял под руку бродягу, помогая ему идти. Злорадно веселым звоном залились кольца кандалов и наручней.
Когда оба смертника были уже в коридоре, помощник забежал вперед, протянул костлявую руку.
— Что это такое? Нельзя!
Телеграфист крепко прижимал локтем тоненькую пачку учебников. Боясь, что отнимут, он сказал помощнику горячо и убедительно:
— Ведь это же так себе, только старые книжки... И это, вы понимаете, все, что у меня есть! Я хотел уже их подарить на память одному человеку, но он не взял. И хорошо. Вы позволите, — вам ничего не стоит, — вы позволите, я отдам их теперь?.. Отдам палачу...