Когда закончилось предобеденное построение, ко мне подошла старшая медсестра гинекологии - Ромина тёща.

– Вячеслав Иванович, не возьмёте с собой Конара на пробежку?

– Я-то возьму... а вам не жалко животину-то мучить?

– Не жалко! Пусть помучается! Он нам всю ночь спать не давал - выл, как бешеный... может, хоть в эту ночь даст выспаться...

– Хорошо, через десять минут выводите его... встретимся у первого подъезда.

Когда выбегали с территории госпиталя на трассу большого десятикилометрового круга, проходившего по периметру Ханкалинского гарнизона, Конар неоднократно оборачивался, и как мне казалось, грустно смотрел вслед удаляющейся хозяйке. Бежать ему явно не хотелось сегодня. Такого с ним никогда не было. Обычно он в первые два-три километра убегал далеко вперёд, чтобы обнюхать редкие кусты или пометить трассу. Мне пришлось прикрикнуть на него сегодня и держать на поводке, чтобы он бежал рядом со мною. И лишь после того, как мы выбежали на припорошенную пылью единственную дорогу, я отпустил его на свободу. Но не было в его движениях той обычной резвости.

Пыль от проезжающих грузовиков забивает глаза и нос. Немного спасает спецназовская бандана, наполовину прикрывающая лицо. Но солнце в зените, и дышать тяжело. На половине дистанции у расстрельной ямы обернулся назад. Конар отстал от меня метров на двести-триста. Я прикрикнул на него, и он повиновался команде "рядом". Чтобы не переходить на шаг, сбавил скорость.

Но и это не помогло. На седьмом километре пёс жалобно заскулил, протянул задние лапы и лёг на бетонку взлётно-посадочной полосы (при высокой температуре воздуха вертолётам взлетать запрещено, из-за того, что у некоторых из них отказывали двигатели). Заметил, что под ним образовалась подозрительная лужа, а из пасти свисала пенистая слюна. Тут до меня дошло, что с собакой творится что-то неладное. Взял его на руки, понёс. Идти было тяжело и неудобно.

Нагретые горячие струи воздуха поднимались над Ханкалой, на небе ни тучки. Вот-вот, и он выскользнет из моих рук. По пути встретил солдата, охранявшего "взлётку", несмело выглядывающего из окопа.

– Эй, боец, помоги пса на плечи положить!

– А он не укусит?

– Нет, он еле дышит, ему сейчас не до тебя!

Вдвоём мы водрузили мокрого, безвольного пса мне на спину. Три километра нёс его к военному госпиталю. Его дыхание стало шумным и частым, и он перестал реагировать на свою кличку.

В приёмном отделении положил его на пол душевой кабины санитарного пропускника. Вызвали начальника реанимации, дежурного врача. Прибежал и запыхавшийся хозяин собаки.

– Что случилось?
– паниковал Роман.

– Не добежал. Три километра оставалось. И темп был ниже среднего сегодня.

– Надо доступ в вену обеспечить и профилактику отёка лёгких создать!
– командовал начальник реанимации, - Холод на крупные кровеносные сосуды! Лёд есть?

– Льда нет! В обед свет отключали!
– отвечала дежурная сестра.

Она принесла бритвенный станок для солдат, поступающих с платяным педикулёзом.

Побрили шкуру на задней лапе, нашли вену, поставили капельницу. Электроотсосом откачали слизь из пасти и глотки. Внешне пёс стал выглядеть бодрым, реагировал на обращённую к нему речь, виляя хвостом. Я ушёл на службу. Возле моего отделения толпились больные на приём. Через час Конара перенесли в общежитие, так как в приёмник стали поступать больные и раненые.

Ближе к ужину встретил старшую медицинскую сестру гинекологии.

– Вячеслав Иванович, помогите... Конар умирает... Он сейчас в тридцать шестой квартире находится. Там Роман, и мы ещё ветеринара к нему вызвали.

– А почему он не в реанимации?

– Агитов отказал. Сказал, что у них мест нет... четверых раненых с подрыва привезли... некогда им спасать собаку.

Когда зашёл в квартиру, почувствовал "запах приближающейся смерти". Может, это были мои ассоциации, может быть, так пахла смесь собачьих испражнений и медикаментов, но, увидев лежащего на полу пса, взмокшего хозяина над ним и суетившихся рядом свободных от ночных смен сестёр, я понял, что мои подозрения оправдываются. За три года в Чечне уже не раз встречался с ней. Что бы ты не делал, какую бы операцию хирурги и травматологи не проводили, побороть её невозможно.

Шесть часов боролись за его жизнь. Он даже попытался встать, попить воды из рук хозяина, но сердце отбивало последние толчки. И ни закрытый массаж, ни инфузионная терапия, ни адреналин внутрисердечно, уже не смогли его спасти.

Я ещё раз сбегал к начальнику реанимационного отделения полковнику Агитову, но он с иронией дал понять, что для нас дорога к нему закрыта.

– У меня раненых четверо человек на ИВЛ(искусственной вентиляции лёгких)... ещё ждём вертушку с Борзоя, там сегодня вертолёт сбили, а тут вы со своим псом...

– Дайте хоть дефибриллятор исправный, а то в приёмнике не работает.

– Не положено! А если у меня что случится? Как я потом объясню... В инфекционном отделении есть исправный, недавно сам проверял его!

Увы, но и дефибриллятор уже не помог!

Похоронили его на госпитальной территории возле забора. Могилу копали втроём, по очереди сменяли друг друга и освещали могильную яму. Я, врач-ветеринар из соседней части и Роман - хозяин пса. Сломали два деревянных черенка от лопат. Сплошные камни. Периодически попадались крупные и мелкие гильзы. Страшно было, что вдруг наткнёмся на неразорвавшийся снаряд. Спустя час работы, взмокшие, мы смогли углубиться лишь на полметра. Положили тело собаки, завёрнутое в армейскую простыню, на дно выкопанной ямы. Забросали могилу камнями, поставили черенок от лопаты в качестве опознавательного знака. Рома сказал, что каждый год будет приходить на могилу. Помянули его бутылкой водки на троих, не закусывая, в его кабинете. Рома плакал, говорил, что будет приносить цветы на могилу и никогда больше не заведёт собак... У него это была вторая гибель за последний год.