Шрифт:
– Кстати, о ноже. Ольга Ивановна накануне смерти купила для чего-то большой поварской тесак…
Из ящика стола появилось нечто длинное, завернутое в яркую бумагу и перевязанное фиолетовым бантиком.
– У Митрича скоро день рождения… Оля к нему хорошо относится, нет, не в том смысле, всегда подарки покупает. Правда, ненужные, но ведь дорого внимание. Особенно повару. Все ваши страхи развеяны?
Что ж, вполне логично. Еще одно звенышко встало плотно в цепь. Проверив, Родион остался доволен.
– Нет, не все, – упрямо ответил он. – Клавдия Васильевна в скором времени может стать княгиней Эгисиани. Неужели и тогда будете ссуживать деньгами нового отчима? Им денег понадобится много. Один князь сколько проиграет.
Печальная и мудрая не по годам, улыбка стала лучшим ответом.
– Помните, что ответил Тримальхион своей жене на знаменитом пиру с благовониями, когда она приревновала его к мальчику?
– Homines surmus, non dei [24] , – отчеканил лучший студент классического отделения.
24
Мы люди, а не боги.
– Именно так. Так что же вы хотите от слабой женщины, которая сражается за свою красоту с возрастом? Какая бы ни была – она моя мать. Это мой долг. И не вам ее судить. Сколько надо, столько и получат. Надеюсь, достаточно?
В смирной барышне проявилась новая, еще не виданная черта: властная наследница, хозяйка, истинная дочь своего отца, которая знает, как и что должно быть. Любой бы уже отступил. Но только не Родион. Ну что за упрямый характер. Прямо упертый как-то. Идет к цели и ничего не видит. Так и шею свернуть недолго. Ну да ладно, его дело…
– Госпожа Агапова сделала предложение фабриканту Жукову о продаже вашей мыловарни. Каким образом она имеет на это право?
– Откуда вы узнали?
Ванзаров словно не услышал:
– На этот вопрос логика видит только один простой ответ: если к ней перейдет право распоряжаться наследством. Разве такое возможно? Возможно, после смерти дочери, умершей бездетной. То есть в ближайшие до замужества месяцы.
Характер пошел на характер. И слабейший отступил. Эльвира Ивановна понурила голову:
– Это я просила, чтобы она связалась с Жуковым, – тихо сказала она.
– Зачем?
– Еще плохо понимаю, сколько стоит наше дело. Кто же оценит лучше, чем конкурент. Жуков назвал цену, я умножила на три. Так и вышло.
Все-таки она большая умница. Ожидать от барышни такой холодной расчетливости, наверно, не мог и сам Жуков. Выходит, провели его. Поработал оценщиком и радуется, надежды питает. Только почему он так уверен, что сделка состоится? И так ли уж честна с Эльвирой любимая матушка? Не ведет ли она хитрую игру?.. Но эти проделки логики Ванзаров не стал оглашать. Не время еще.
– Родион Георгиевич…
Он очнулся от легкого полусна.
– …вы правда хотите защищать меня от любой опасности?
Чего же еще может желать рыцарь? Тем более из сыскной полиции.
– …тогда защитите меня от себя! Прошу вас, оставьте мою мать в покое.
– Вы призываете меня к справедливости? – спросил Родион.
– Именно так. Дайте мне слово…
– Обещаю быть справедливым, – юный чиновник был серьезен. – На крови клясться не буду. Ни к чему это. Тем более скоро все кончится. Завтра.
– Благодарю вас… – Эля подалась вперед, словно хотела броситься в объятия, но вовремя сдержалась. – Завтра мир узнает настоящую красавицу. Придете на конкурс?
Вот этого Ванзаров не стал обещать. На всякий случай. Зато, оглядев кабинет, вдруг спросил:
– В прошлый раз вы мне показывали маленького Рембрандта. Разрешите взглянуть еще?
Наследница коллекции указала над столом:
– Вон он… Малоизвестный эскиз к какому-то потерянному полотну.
Действительно, старичок выглядел потерянным и печальным. Бородка завитая, но взгляд какой-то грустный, словно знает что-то особенное. Наверное, жена бед натворила. Вещь старинная, вся в патине. Трудно понять, кто таков. Ванзаров рассматривал крохотную картину с явным интересом, только чтобы доставить удовольствие хозяйке.
– Не могу понять, что за персонаж. Одиссей на склоне лет?
– Точно неизвестно, но один искусствовед считает это портретом царя Агамемнона.
– Неужели? Никогда бы не сказал.
– Отец его очень любил. И всегда держал перед глазами.
– Не так представлял себе старину Агамемнона. Но Рембрандту виднее.
– А что думает сыскная полиция? Установите личность?
В живописи вообще сыскная полиция разбиралась, как свинья в мандаринах, а потому смутилась и быстро попрощалась. Родион все же попросил до конкурса оставаться дома. Барышня обещала с очаровательной покорностью. Излишне теплой для такого малознакомого молодого человека.