— Мы это заметили, но это будет не первый младенец, который родится в море, — пристально посмотрел ему в глаза корабел. — Ты в самом деле не знаешь, когда они собираются напасть?

— Я не знаю, собираются ли они вообще нападать. Наши бомбарды и аркебузы ввергают их в трепет, и мне порой кажется, что они хотят лишь напугать нас, чтобы заставить уйти. Они знают, что открытая борьба будет стоить им слишком многих жизней, да и вообще они мирные люди.

— И Каноабо тоже?

— Трудно сказать. Возможно, Гуакарани использует его, чтобы разыграть перед нами комедию, или же попросту тянет время, чтобы не сделать неверных шагов, — пожал плечами Сьенфуэгос. — В конце концов, как я могу знать, что у него в голове? Порой мне даже трудно понять, о чем думает Синалинга.

— Как бы то ни было, — решил подвести итог Стружка, — сейчас нам лучше вернуться домой. — С этими словами он повернулся к толедцу. — Так ты плывешь с нами?

На миг тот задумался, но потом кивнул и равнодушно пожал плечами.

— Дома меня никто не ждет, но я все же поплыву.

Следующий вопрос был адресован Сьенфуэгосу:

— А ты что скажешь?

— Если дашь слово доставить меня в Севилью, то я подумаю.

— В Севилью? Какая на хрен Севилья? — вмешался грубый конопатчик. — При чем тут Севилья, мать твою? Мы поплывем туда, куда ветер дует, хватит и того, что мы берем вас с собой. Не жирно ли будет? — с этими словами он в ярости повернулся к Стружке. — Я предупреждал, что этот дерьмовый гуанче доставит нам хлопот.

— Успокойся! — терпеливо ответил плотник. — От распрей толку не будет. Слушай, парень, — обратился он к канарцу. — Ты мне нравишься, и похоже, ты нам пригодишься, но в твоей голове больше опилок, чем в моих легких. Не воображай, что дикари сохранят тебе жизнь только из-за того, что ты станешь отцом метиса. Время на исходе, и если ты хочешь спасти свою юную шкуру и симпатичную голову, то решай уже — ты плывешь или нет?

Сьенфуэгос задумался, оглядел всех присутствующих и хлопнул по лодке, словно пытался испробовать ее на прочность, а потом неохотно кивнул.

— Согласен! — сказал он. — Но если губернатор и Кошак забудут о своих распрях и встанут плечом к плечу против Каноабо, я останусь здесь, потому что в этом случае мой побег окажется дезертирством.

— Ох, парень! — вздохнул Стружка. — Могу поклясться собственной душой, что, если бы такое было возможно, мы бы все остались.

В тот вечер Сьенфуэгос вернулся в хижину и понял, что не может сосредоточиться на учебе. Тогда мастер Бенито по-отечески осведомился:

— Все думаешь об этом ребенке? — и, прежде чем Сьенфуэгос кивнул, добавил: — Послушай старика, у которого не осталось в жизни ничего, кроме опыта. Если бы ты был богатым человеком, и тебя ждал бы в Испании уютный дом и безбедная жизнь, я бы посоветовал взять ребенка с собой, даже рискуя навлечь на себя гнев общества. Но в твоем случае здешняя нагота для него предпочтительнее, чем тамошние лохмотья. Жизнь в дикости все же лучше, чем в нищете.

— Может быть, вы и правы, — вынужден был признать рыжий. — Но ведь этот ребенок — единственное, что принадлежит мне в целом свете.

— Люди не вещи, сынок. Это говорит тебе человек, который сам слишком поздно это понял. Ты уже дал ему самое лучшее, что существует в мире — жизнь, и единственное, что можешь сделать — это навсегда сохранить в своем сердце память о нем. Поверь, ты не виноват, что вас разлучают обстоятельства.

— Меня это не утешает.

— Согласен, — сухо ответил оружейник. — Но сейчас мы все в заднице. Мир вокруг нас рушится, и, возможно, в скором времени нас всех перемелят в фарш. Так что, уверяю тебя, у меня тысяча куда более важных дел, чем утешать тебя, — он махнул рукой в сторону двери. Так что, думаю, тебе стоит отправиться к ним и постараться выяснить намерения дикарей.

Однако добиться ответа от Синалинги оказалось крайне сложно; казалось, ее ничего не интересует, кроме грядущего материнства, и при всех своих стараниях угодить канарцу, она упорно не замечала — или очень старалась не замечать — всех странных и тревожных событий, происходящих вокруг в последнее время.

Ее брат Гуакарани, первое лицо племени, без одобрения которого не смели принимать ни одного решения, ушел в горы, а другой брат, Гуарионекс, снюхался с воинами ужасного Каноабо, и теперь они распоряжались в деревне, как хозяева, а жители провожали их ненавидящими взглядами. То тут, то там раздавался опасливый шепот, слышались бессильные угрозы отомстить, а над деревней сгущался столь осязаемый ужас, что, казалось, его можно потрогать; этот страх даже имел собственный запах, более густой и тяжелый, чем аромат гуав, долетающий из сельвы.

— Уже скоро он родится, — повторяла девушка. — У нас будет ребеночек, и он будет похож на тебя...

— Думаешь, Каноабо даст мне возможность его увидеть? — спросил Сьенфуэгос, чтобы хоть как-то заставить ее замолчать. — Скорее уж он перережет мне горло еще до рождения следующей луны.

— Никто не посмеет тронуть тебя даже пальцем, — спокойно ответила Синалинга.

— Почему это?

— Потому что ты — отец моего ребенка.

— А что будет с моими друзьями?

— Я не имею к ним никакого отношения.

— Но я-то имею. И если ты что-то знаешь, то должна сказать мне об этом.

— Ничего я не знаю, — ответила Синалинга. — И не хочу ничего знать. Даже если бы я что-то знала, то ничего бы тебе не сказала. Они же просто дикари, которые угрожают моему племени.

После этого она замкнулась в глухом молчании, и Сьенфуэгос, как ни старался, так и не смог добиться от нее иного ответа; казалось, Синалинга раз и навсегда изгнала из своей жизни остальных испанцев и держалась так, будто их никогда не существовало, или, во всяком случае, как будто они никогда не показывались за пределами стен шаткого форта, расположенного в двух шагах от ее хижины.