Иисус тронул за руку непокорного ученика, так, чтоб никто не заметил. Лишь Мириам да Иоанн, всё ближе подбирающийся к Учителю, услышали его слова:

— Что делаешь, делай скорее.

Вспыхнул Иуда, покраснел до корней волос. Значит, прав Иисус, прав. Сердце учителя рыдало…

Иуда покинул верхнюю горницу. Иисус остался с двенадцатью. Для каждого их них нашёл он в этот вечер доброе слово.

В четверг с заходом солнца наступило 14 число месяца нисана [358] , 3488 года от Сотворения Мира. В жилище к Ханану настойчиво постучались незваные гости. Немногие в Иудее могли позволить себе такую дерзость, если таковые имелись вообще. Кроме, разумеется, римлян. Собственно, это они и были. С десяток римских воинов во главе с кентурионом, на шлеме которого красовался посеребрённый гребень, стояли у его ворот.

Кажется, ко всему за эти годы Ханан привык, и уже не хватался за область сердца, когда прибывали посланные от Пилата. В конце концов, должность свою он не отправлял официально, а значит, случись что, скорее придут в первую очередь к зятю. К нему — во вторую, а он не из тех, кто не успеет подготовиться. Намного раньше, чем римляне достигнут его дома, свежие новости достигнут ушей Ханана, как свежий ветерок перегоняет чинно шагающего по улице равви. Это — его город, как бы там не думали римляне.

Поэтому, когда его разбудили, а, несмотря на приближающиеся праздники, Ханан не нарушал собственного распорядка дня (это дело зятя, заниматься праздничными приготовлениями), он не слишком всполошился. Оделся, вышел к кентуриону — не хватало ещё осквернить дом свой накануне пэсаха присутствием язычника. При свете луны и нескольких вынесенных из дома светильников ему было вручено послание от Пилата. Писал, конечно, не прокуратор, для того у него имелись писцы. Но скриба [359] не сумел испортить даже переводом замечательно краткий слог прокуратора. Чудесные, замечательные строчки, которые гласили: «Я обещал и выполняю. Спеши, пока не передумал. Мой человек покажет, где Он».

Подняв голову, Ханан стал искать глазами «моего человека». Таковым оказался неплохо знакомый первосвященнику Иуда. Ушами Ханана он не был, это правда, у него имелось много других осведомителей. Но жизненные дороги первосвященника и человека Пилата уже пересекались.

Он был полезен ненадолго, потом исчез. Вот, значит, чем был занят — служил Пилату. А ведь говорили, что видели его в числе учеников Иисуса, и Ханан не удивился этому. Зилоты, нарушители спокойствия, вечно они там, где неприятности. А этот, он был связан с ними… Собственно, именно близкое знакомство Иуды с зилотами и использовал Ханан тогда.

Священник нахмурил брови, воспоминание было не из приятных, и если римляне прознают, жди неприятностей! Однако, теперь не до этого, надо спешить. Да и сам посланец Пилата жмётся к стене, не стремится выйти на свет, быть узнанным. Значит, скорее всего, о том деле промолчал, и немудрено, сам был замешан… Ханан уже давно уяснил, что общая тайна крепко удерживает, а подчас и объединяет, даже самых непримиримых врагов.

Мысли эти промелькнули мгновенно. Ханан собрался, и приказы посыпались один за другим.

— Десять человек храмовой стражи, да, с оружием, конечно, да побыстрее! Можете добавить рабов, хватит и пяти!

— Нет, нет, воины кентурии нужны, если префект сочтёт необходимым простереть свою любезность так далеко… Ах, уже разрешил — спасибо, очень, очень хорошо.

— Поставьте в известность алабарха… Что значит какого? Есть лишь один такой на мою седую голову и ваши глупые; знаю, что занят, да знаю я, что пэсах! Объясните алабарху, что дело не терпит отлагательств, и именно потому, что нужно успеть до праздника, а времени остаётся… Да никакого времени не остаётся, когда окружён тупоголовыми скотами!

— Я сказал, и повторяю: собрать по возможности побольше членов Санхедрина! Пусть будут не все, римляне по головам считать не станут, им всё равно, а мне и подавно. Я сам буду решать в этом случае, как и всегда. Пусть просто постоят у меня за спиной, это их основное занятие. Как объяснить? Ничего объяснять не надо, они в этом не нуждаются…

Тот, ради поимки которого донельзя обрадованный Ханан сыпал приказами, раздражаясь и крича, в это время заканчивал трапезу в доме альманы [360] Мириам, в нижней части Иерусалима, у горы Циййон. Окружённые сиянием светильников, он и его ученики — тальмиды пели хвалебную песнь:

Закончив пение, они вышли из дома. В эту позднюю пору Мария Магдалеянка осталась в доме альманы. Завтра Иосиф сопроводит женщину в Бет-Анйа, к сестре и брату. Иисусу же лучше покинуть дом, который теперь известен Иуде. Зачем подвергать опасности хороших людей? Мир их дому, пусть спят спокойно. Расстроило Иисуса лишь то, что юный сын альманы, Марк, несмотря на все его уговоры, настоял на том, чтобы проводить гостей.