«Итак, — решил Ханан, — предоставим глупцу это дело. Глупость и зависть сделают то, что затруднился сделать ум». И отдал приказ вести Иисуса в дом Каиафы.

В это самое время закоченевший от тоски и холода Симон Кифа оказался в весьма затруднительном положении. Один из слуг Ханана, участвовавший в пленении Иисуса, в сотый раз пересказывал героическую повесть о том, как не убоялись они человека, чьи чудеса могли бы стереть их с лица земли. Сам рассказчик, судя по всему, был первым среди героев. Размахивая руками, отступая, он теснил Кифу от костра — единственного источника тепла и света в эту страшную для него ночь. В конце концов, он налетел на Симона, и просто упал в объятия рыбака.

— Спокойнее, друг, — сказал ему Кифа на своём певучем галилейском наречии, когда помог слуге подняться на ноги. — Ты чуть не убил меня.

Слуга, не отвечая, уставился на Кифу. На лице его отразилась в течение очень небольшого отрезка времени непередаваемая смесь впечатлений — сначала удивление, затем подозрение, а после и холод презрения.

— Не тебя ли я видел с Ним в саду? Точно, ты из них; ибо ты галилеянин, и наречие твоё сходно, — наконец, очнувшись ото всех своих переживаний, закричал слуга.

На сей раз слова эти были услышаны. Радость по поводу поимки Иисуса поутихла уже, дело близилось к утру, все устали и многих клонило в сон. Поэтому громкий выкрик слуги привлёк к себе внимание. Как во сне, увидел Симон множество лиц, повернувшихся в его сторону, и с ужасом ощутил на себе множество взглядов. Земля качнулась под ногами. Он пережил множество самых страшных казней. Он умер несколько раз за эти короткие мгновения. И, наконец, обрёл голос для того, чтобы снова утонуть в собственной лжи.

— Говорю вам, я не знаю этого человека! Господом Своим и Вашим клянусь!

В разразившейся потом тишине раздалось громкое пение петуха. Кто-то словно толкнул Симона, и он поднял глаза вверх. По лестнице дома, увлекаемый храмовой стражей, спускался Иисус. На кротком лице его Симон не увидел гнева. Лишь сожаление и печаль.

До этого дня он, Симон, не знал неверности собственного сердца. Теперь, когда лавина собственной лжи погребла его под собой, он познал её. В той тишине, где слышно было лишь далёкое пение петуха, Симон услышал ещё и ласковый голос Учителя.

— Шим’он! Шим’он! Се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу. Но я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя [364] …

Слёзы градом хлынули по лицу ученика. Не обращая больше внимания на взгляды, разговоры, общее возбуждение, он двинулся к выходу. Видя залитое слезами лицо, дрожащие губы, руки, слыша едва сдерживаемые рыдания, люди расступались перед ним без слов. Ни слова не сказала ему и давешняя привратница. Ворота дома Ханана распахнулась перед ним, и Симон покинул дом первосвященника.

Не менее двадцати членов Синедриона должно было бы присутствовать на первичном судилище, устроенном над Иисусом, чтобы предварительный вердикт получил силу. Тогда можно созывать полное собрание, где приговор будет утверждён. Редко случалось, чтобы собрание всех членов Синедриона отменило первичное решение. Но у Санхедрина свои секреты. Он состоит из людей. А люди в нём поделены по роду своей деятельности. Есть священники, есть в нём саддукеи и фарисеи, есть люди торговые. И, от того, кто призван на совет, кто составляет на данный момент необходимую двадцатку, в огромной степени зависит принимаемое решение. Не удивительно, что в это раннее утро собирали, прежде всего, священников. Тех, кто по роду своей деятельности находился в зависимости от Ханана и его семьи. Решение ведь уже принято, и кто в первую очередь поддержит его? Те, кто в большей или меньшей степени задеты в своих интересах. А уж священники-то были задеты, и немало.

Но пленение Иисуса было событием немаловажным, и те, кто в это утро был извещён если не официально, то тайно, своими осведомителями, стремился исполнить свои обязанности непременно. Поэтому более сорока человек собрались в палате у изгороди Храма, Беф-Мидраш. Вообще, трудно назвать другой случай, когда бы человеческое правосудие так спешило вынести приговор. Потом говорили: наступала пасха, и сделать необходимое следовало до неё. Как будто это была последняя на земле пасха, и после неё приходилось ждать конца всему. Как будто самого страшного злодея всех времён и народов судили, а не того, Кто сказал: «Милости хочу, а не жертвы».

Возглавлял судилище крайне напряжённый Каиафа. Он не стал размениваться на обвинения в тайной неблагонадёжности. Он начал с того, что должно было прежде всего интересовать первосвященника. Он объявил своего подсудимого виновным в преступлении открытой ереси. Да и как мог он начать богословский спор, когда, несмотря на его старания, здесь присутствовали и саддукеи, и фарисеи. Обвини Иисуса в сопротивлении властям — и, быть может, несмотря на вражду, существующую между Ним и фарисеями, это может склонить тех в Его пользу. Нарушения субботнего покоя, неисполнение предписаний предания? Это довольно зыбкая почва, Его поддержат саддукеи. Вероятнее всего, ничего этого бы не случилось. У собравшихся здесь было откровенное желание осудить Иисуса на казнь. Но Каиафа не хотел рисковать. Поэтому искал лжесвидетельства против Иисуса, чтобы предать Его смерти.