Сегодня у Ормуса была назначена важная встреча, встреча лицом к лицу с Хананом. Впрочем, сам первосвященник об этом ещё не догадывался.

Более двух лет назад, сразу после покушения на него людей Ханана, Ормус стал искать входы в лабиринты, расположенные под Храмом. Долина царей и цариц всё ещё жила в его памяти, больше того — в его крови. Её наука не пропала даром, и Ормус нашёл довольно просто сначала один из нескольких входов в подземелья Храма, затем — другие. Он не зажигал факелов, не делал пометок на стенах или на полу. Он счёл это ниже своего достоинства. Ормус наслаждался игрой, в которой равных ему не было. Он брал с собой моток веревки, и, двигаясь по лабиринту, связывал её в узлы. Человеку посвященному сотканная им странная пряжа без слов рассказала бы, куда следует идти, на какое расстояние, где необходимо свернуть. Так был составлен план лабиринта. Вскоре без особого напряжения Ормус мог передвигаться по подземной части города и Храма.

Ему доставляло удовольствие пугать жрецов и левитов зловещими звуками из-за угла. Возникать на пути призраком. Не один верный слуга Господа в ужасе бросался от него по коридорам. Он знал, что положил начало легенде, позорящей учение саддукеев, не признававших загробного мира и жизни после смерти. Легенде о призраке Ирода Великого, вложившего в строительство Храма всю душу и немало денег. При жизни царь не мог побродить по выстроенному им великолепному зданию. Теперь он мстил потомкам верных господних слуг. Ормус похихикивал над громким, но лицемерным возмущением Ханана подобными выдумками. Он готовился предстать перед Хананом сам. Он мечтал встретиться лицом к лицу с ужасом Ханана.

Хотя последнее обстоятельство вызывало некоторое сомнение. Ещё в Александрии Ормуса предупреждали — его ждёт достойный соперник. Ханан — человек, обладающий смертельной хваткой зухоса, его напугать сложно. Ормус же предполагал — как многие жестокие люди, первосвященник очень суеверен, этим стоит воспользоваться. Он более суеверен, нежели верит в Бога. Услужливый рассудок жестокого всегда найдёт оправдание для истребления врага или причинения зла. А это означает — найдёт повод для вызова Сатаны. И будет защищаться от того же Сатаны — заговорами, амулетами, магией. Суеверие, пришедшее к нам из глубины веков, из времени, когда ещё не было даже зачатков религии, когда первобытная магия заменяла веру, осталось с нами навсегда. Там, где вера неглубока, пышным цветом расцветает суеверие.

Накануне отъезда из Иерусалима Ормус не выдержал — он заглянул в Храм. Насладиться ужасом Ханана.

Он застал первосвященника в Святом Святых Храма. Забавно, что старик без конца нарушает запреты, столь обязательные для остальных. Пожалуй, он уже вряд ли откажется до самой смерти от привычки возвышаться надо всеми, пусть даже таким неправедным образом, это — источник молодости и здоровья для него. Не будь у него этой возможности, он умер бы от осознания своего ничтожества. Здесь, в запретном месте, первосвященник обретает покой, а также проникается несуществующей значимостью.

Некоторое время Ормус наблюдал за Хананом. Первосвященник устроился на пороге потайной комнаты, в кресле. Лицо его было устремлено на место, где когда-то стоял ковчег. Ормус нашёл в этом лице признаки былой величавости. Но и признаки стремительно наступающей старости он нашёл тоже, разглядел сомнения, и боль с усталостью. После распятия Иисуса старик как-то сдал, менялся к худшему на глазах. Ждать от Ханана угрызений совести не приходилось, но сомнение в правильности, в единственности содеянного он испытывал, и это не могло не отразиться. Ложилось морщинами, и не только на лице. Сердце старика тоже покрывалось морщинами. Но, помимо Ормуса, никто этого не замечал…

Ормус уже знал, что длительный взгляд на первосвященника не проходит незамеченным. Старик начинает беспокоиться, озираться по сторонам, словно кожей воспринимая присутствие Ормуса. Такая чувствительность показалась бы Ормусу смешной, если бы он не знал, что, к примеру, Каиафа — истинный слон. Ничего не почувствует Каиафа, смотри — не смотри. Толстокож нынешний первосвященник. Как глупо со стороны Ханана руководствоваться в деле выбора священников лишь законами родства. Это подрывает могущество священства. Это роняет его. Лишает авторитета и почитания народом, и, самое главное, лишает жрецов особых возможностей.

Но, так или иначе, стоило отвести взгляд, чтобы снять напряжение Ханана.

Ормус опустил с ноющего плеча кожаный мешок. Нечто живое извивалось внутри него кольцами. Он развязал верёвку, запустил руку в мешок. Мстительный гад тут же сомкнул зубы, укусив жреца. Сердце забилось сильней, ладонь с ранкой на возвышенности большого пальца заныла. Но Ормус усмехнулся презрительно, справившись с неуместным страхом. Пусть его кусается, он теперь столь же опасен, как и Ханан. Ормус не боится тех, чей яд он тщательно выцедил. Теперь этот яд послужит ему в собственных целях…

Божественная тварь извивалась в его руках, вызывая ощущение неприятной скользкости и прохлады своим змеящимся, свивающимся в кольца телом.

Жрец поднёс голову кобры к своим глазам. Уставился мертвыми зрачками в такие же бездонные и безжизненные зрачки змеи. Через несколько мгновений тварь перестала сопротивляться, кольца хватки ослабли. Она перестала ощущать живое тепло, исходящее от жреца. Змея была в руках себе подобного…

Тогда Ормус отпустил её. Нежно коснулся головы, как бы указав направление движения. И животное поползло — туда, куда направили. Туда, где в этом тёмном и мрачноватом помещении был единственный источник тепла. Тело первосвященника манило змею, хотя оно было телом немолодого уже человека, и не излучало много тепла. Оно не могло служить добычей для змеи, но могло стать жертвой её мести, а ненависть и месть вот уже много дней обуревали если не душу, — какая же может быть у неё душа? — то тело змеи, побеждённой Ормусом.